Торговля Северо-Западной Руси с немцами в XIII-XV cm. на основании договоров

.

Торговля Руси с немцами в период XIII-XV ст. не ограничивается одними сношениями Ганзы с Новгородом и Псковом. Немцы торговали и с другими областями — и не только проезжая из Новгорода дальше в глубь Руси, но и непосредственно отправляясь по Западной Двине в различные северо-западные области и устраивая там торговые фактории. Особенно существенными являлись их торговые сношения со Смоленском, Полоцком и Витебском.

Подобно торговле их с Новгородом и Псковом, и товарообмен с северо-западными областями может быть выяснен на основании тех соглашений, которые совершались между немцами и соответствующими русскими княжествами и городами. В договорах с Новгородом и Псковом в качестве представителей немцев, как мы видим, выступает Готланд, затем немецкая Ганза с Любеком во главе, а еще позже ливонские города Дерпт, Ревель и Рига (хотя Любек не исчезает). Напротив, в договорах с северо-западными областями с самого начала выдвигаются на первый план ливонские города, а один из них, именно Рига, вследствие своего особенно выгодного географического положения приобретает господствующее значение в торговле и регулировании ее, постепенно отстраняя все прочие. Судя по происходившим при этом переговорам, вся власть находилась в руках Риги, Ганза же совершенно не вмешивалась в эти дела, по-видимому, по той причине, что и самое участие ее в торговле здесь все более сокращалось. Дело дошло до того, что в 1478 г. Рига прямо заявила Девентеру и другим приморским городам, что никто не может торговать с русскими в Полоцке, кроме Риги и ее округа.
Из русских областей в договорах участвуют Смоленск, Полоцк и Витебск, причем в одних случаях договоры распространяются в равной мере на все три области, в других же Смоленск заключает их отдельно от Витебска и Полоцка, которые оказываются под властью Литвы, вступающей самостоятельно в соглашения с Ригой.
Однако основной и наиболее важный договор 1229 г., который «докончал» князь Смоленский Александр «с немци», «как то до кончали отци наши, деди наши», распространяется, как видно из заключения его, и на Витебск и Полоцк: «Тая Правда латинескомоу взяти оу Роуской земли оу волости князя Смольнеского и оу Полотьского князя волости и оу Витебьского князя волости». В нем установлены, в сущности, все основные положения, которыми должен регулироваться товарообмен между немцами и северо-западными областями России. Последующие договоры и дополнительные соглашения, вызванные, как и в новгородской торговле, столкновениями между обеими сторонами, дают еще меньше нового, чем это можно наблюдать в новгородских соглашениях, обычно повторяя лишь каждый раз, что путь должен быть «чист», «без рубежа» и гости должны пользоваться защитой «как братья». Исключения в этом отношении не составляет даже подробный договор около 1250—1260 гг., который хотя и содержит множество постановлений, но, если не считать незначительных отклонений, является лишь копией договора 1229 г. Значительно изменяются условия лишь в договоре 1406 г. и дополнении к нему 1498 г., обозначающих новую страницу в истории торговли между ливонскими городами и северо-западными русскими областями, точнее, между Ригой и Полоцком.
Наша задача, таким образом, сводится к рассмотрению договора 1229 г. с указанием тех немногих частичных отклонений от него, которые впоследствии имели место, а затем к анализу соглашений 1406 и 1498 гг. При этом, как и следовало ожидать, в договоре 1229 г. мы находим много таких постановлений, которые являются выражением принципов, однородных с высказанными в соглашениях между Новгородом и Ганзой в ту же эпоху. Изложение их являлось бы повторением правил, которые мы уже успели рассмотреть. Совпадение их, конечно, не может никого удивлять. Немцы предъявляли в обоих случаях однородные требования, вытекавшие из характера их торговли и вошедшие в обиход Ганзы вообще, требования, которые они старались осуществить во всех странах, с которыми Ганза вела торговлю. Русские в свою очередь руководствовались своими обычаями, своим правом, установившимся со времени «Русской Правды», своими выгодами и интересами в области торговли, которые являлись однородными в различных местностях России. Но, с другой стороны, полного совпадения этих интересов в сфере товарообмена все же ожидать нельзя было; условия в этом отношении Новгорода и Смоленска или Полоцка были неодинаковы. В частности, политическое положение северорусских народоправств, как их назвал Костомаров, с одной стороны, и подвластных смоленскому князю или Литве областей различалось во многих направлениях. Наконец, Рига далеко не полностью осуществляла принципы, принятые Ганзейским союзом как целым, в его торговле с различными странами. На этих-то отклонениях в договорах 1229 и 1406 гг. по сравнению с соглашением Новгорода с Ганзой мы и остановимся по преимуществу, лишь вкратце касаясь тех вопросов, которые и тут и там разрешены на одинаковых основаниях.
К числу тех постановлений договора 1229 г.{196}, которые мало отличаются от содержащихся в новгородских договорах, относятся прежде всего статьи, трактующие о наказуемости различных преступлений — убийства, нанесения увечий, ран и побоев, прелюбодеяния, насилия над свободной женщиной или рабой, самоуправства (ст. 1-7, 17-20). Во всех этих случаях устанавливается, в соответствии с русским правом, денежная вира. Дополнением, не встречающимся в новгородских договорах, но имеющимся и в ст. 11-12 договора со Смоленском 1250 г., является (договор 1229 г., ст. 14-15) запрещение принуждать гостя к решению спора, в случае подозрения, железом «вести ко железу горячемоу») или поединком «на поле биться»). В первом случае имеется отступление от русского права. Устанавливающего решение железом при подозрении в краже — институт, против применения к ним которого ганзеицы возражали и в Швеции; второе являлось, напротив, германским обычаем, но купечество как на севере, так и на юге Европы восставало против него, и в частности ганзеицы повсюду (во Фландрии, Голландии) настаивали на том, чтобы их нельзя было принуждать (в уголовных делах) к поединку.
Из области частноправовых институтов существенное значение для торговли имеют те, которые предоставляют иностранному кредитору особые преимущества. Мы находим здесь постановление, которое уже встречали, что при наличности нескольких кредиторов первым удовлетворяется гость, который дал товар в долг русскому (ст. 10 — «аже латинин насть роусиноу товар свои оу долго оу Смольнске, заплатити немчиноу пьрвие, хотя бы иному комоу виноват был русиноу»). Но к нему присоединяются и новые правила. Так, и в случае конфискации имущества «поток») должника князем (и обращения его в холопы) предварительно уплачивается из его имущества долг немецкому купцу (ст. 11 — «Аже разгневаиеться князе на своего члвка, а будете виноват немчицю роусин, а отимьть князе все, женоу и дети оу холопство, первоие платити емоу латинину, а потомь князю как любо с своим члвкмь»). Равным образом в случае смерти должника наследник должен прежде всего удовлетворить иностранного кредитора (ст. 12 — «Аже латинин дасть княжю холопоу в заием или иному доброму члвкоу, а оумрете не заплатив, а кто иемльть него остатьк, томоу платити немчиноу»). По поводу взыскания самого долга новгородские договоры 1195 и 1269 гг. устанавливают лишь, что должника (иностранца) нельзя заключать в тюрьму. То же говорится в смоленском договоре 1229 г. (как и в смоленском договоре 1250 г., ст. 6) — немцы придавали этому большое значение, но здесь присоединяются и новые указания (ст. 8-9, 21-22). Если русский не заплатит «латинескоу», то последний обращается к тиуну, который поручает «детскому» взыскать долг за товар. Если, однако, в течение 8 дней долг не будет уплачен, то «дати немоу на сьбе пороука». Но поручителя может не оказаться, тогда, очевидно, наступает предусмотренная ст. 4 выдача с головой кредитору или заключение должника в оковы (в железо). «Не мьтати него оу погреб, аже не боудете пороукы, то оу жельза оусадить» (то же в договоре Смоленска 1250 г., ст. б). Таким образом, заключение в оковы признается более легким наказанием, чем бросание в темницу, причем, судя по другим источникам, имеется в виду помещение его у кредитора, ибо он отдавался последнему. В 1436 г. упоминается о таком случае, когда русский держал немца у себя под арестом за долги, в другом случае выговаривается (в соглашении с Новгородом) право взять такого должника на поруки (в 1423 г.){197}. Но смоленские жители могут силой воспрепятствовать немцу заковать должника-русского; в этом случае они сами отвечают за долг (ст. 22 — «аже смольняне не дадоуть немоу воль, смольняном платити самым, долг платити»; то же в ст. 15 договора 1250 г.).
Подобно Новгороду, и в Смоленске мы находим немецкую факторию — гостиный двор и ольдермана, как и церковь: в договоре 1229 г. упоминается о весах, находящихся в «немецьскои божници», в ст. 41 о весах, которые хранятся «оу латинеской цркви», в ст. 29 говорится о третейском разбирательстве ольдермана: «Роусиноу не ставити на латинеского детьского, не явивше старость латинескомоу; аже не слоушаиеть старосты, тот может на него детского приставити». Русский обязан предварительно обратиться со своей жалобой на немца к немецкому ольдерману, и только в том случае, если немец не подчинится решению последнего, он может обратиться к смоленскому суду. В этом постановлении не только выражена наличность организованной немецкой фактории, но и существенное право, признанное за ней. Ганзейцы добивались его, как мы видели выше, и в Новгороде, но, по-видимому, тщетно, тогда как, например в Линне, согласно английской привилегии 1310 г., в случае столкновения между ганзейцем и англичанином ольдерман немецкий назначал двух немецких купцов, которые совместно с двумя избранными мэром города жителями должны были стараться по возможности примирить стороны{198}.
Не менее важное право в этом направлении предоставлено немецкой купеческой общине и по ст. 16: «Аже латинескии гость бииеться мьжю собою оу роускои земли любо мьчемь, а любо деревом, князю то не надобе, мьжю собою соудити». Большинство авторов (Владимирский-Буданов, Филиппов, Напиерский, Бережков) толкуют эту статью в смысле поединка, происходящего мечом или копьем между немцами, в который смоленский князь не вмешивается, т.е. не получает с него никаких пошлин{199}. Более правильно понимает это постановление Гётц, как предоставление немцам собственного суда в случаях столкновений между ними. Что речь идет здесь не о поединке, а о драке, о нанесении ран и увечий можно усмотреть из соответствующей статьи смоленского договора 1250 г., где то же правило повторяется, но в несколько измененном виде. «Оже имоуть ся бити Роусь в Ризе и на Готьском березе мечи или соуличами, или иная тяжа оучинить ся межи самеми, не надобе то влдце, ни иному соудьи немьчьскомоу, ать оуправлять ся сами по своему соудоу; такоже и немьчем Смольньске» (ст. 13). Из этой статьи, где к битью мечами или копьями присоединяется «иная тяжа», т.е. иное столкновение, мы видим, что и в упомянутой выше статье договора 1229 г. речь идет о столкновении, где пускаются в ход мечи и копья{200}.
В латинской грамоте 1268 г. немцы и в Новгороде добивались права судить своих купцов в таких случаях, т.е. при столкновениях, происходящих между ними, внутри фактории, собственным судом, не представляя их на суд новгородских властей, но едва ли там достигли этого, ибо это предложение не вошло в договор 1269 г. Напротив, в Смоленске, как мы видим, они получили это существенное право, означавшее самоуправление, самостоятельность немецкой фактории, — право, приобретенное ганзейцами и в других странах. В датской привилегии 1328 г. их право идет еще дальше, распространяясь даже на случаи столкновения между ганзейцами и местными жителями, на что они на Руси претендовать и не думали{201}.
И в договоре 1229 г. упоминается о транспорте привозимых немцами товаров через Волок, соединяющий Западную Двину с Днепром, для чего смоленский тиун обязан послать им людей без промедления «а не оудержати немоу»), иначе для них может получиться ущерб «аже оудержить оу томь ся можете оучинити пагоуба»), если же погибнет порученный волочанам товар, то они все вместе (солидарно) отвечают за него (ст. 23-24). При этом мы узнаем, что тем же путем ездили и жители Смоленска, возвращавшиеся, очевидно, из Риги; на Волоке «мьтати жеребей, кого напьрь вести ко Смольньскоу» (ст. 42). Но это относится только к немцам и смольнянам — и тем и другим дается предпочтение перед иными купцами из русских земель «аже боудоут людиие из ыноие земль, тьх посль вести») — в рижском списке эти люди других земель названы иными русскими гостями. Очевидно, торговое движение на Смоленск было оживленное — он ведь лежал на «великом водном пути» из Новгорода в Киев.
Путь по Двине гарантируется свободный как епископом Рижским, так и магистром Ливонского ордена «мастьр Бож дворян») и всеми князьями прилегающих к ней земель и всему ее течению, по воде и по берегам «от вьрхоу и до низоу в море, и по воде и по берегоу всемоу» — ст. 43. Береговое право, отмены которого ганзейцы повсюду добились, и здесь признается упраздненным (мы встречали отмену его уже в договоре Олега с греками 911 г.) — груз с потонувшего судна принадлежит владельцу, который может его вытаскивать из воды, а если ему нужно, то и нанимать для этой цели людей «Оу кого ся избииеть оучан, а любо челн, товар иего свобонь на воде и на березе без пакости всякому; товар иж то потопл, брати оу мьсто своиею дроужиною из воды на берего; аже надобе иемоу болше помочи, тот наимоуи при послоусех»).
Несмотря, однако, на все гарантии свободного пути по Двине, путь этот был далеко не безопасен, ибо, с одной стороны, Полоцк задерживал купцов, едущих в Витебск и Смоленск, желая, чтобы они останавливались в его стенах и здесь продавали товары местным жителям (штапельное право), а с другой стороны, — Ливонский орден препятствовал проходу судов, захватывал корабельщиков в Дюнамюнде (Усть-Двинске), литовцы совершали нападения на суда на Волоке, почему договор предусматривает немедленный транспорт товаров в этом месте, без задержки.
Проездных пошлин ни немцы по дороге в Смоленск, ни смольняне, отправляющиеся в немецкие города, платить не должны. Таков общий принцип. Но осуществлялся ли он? Дальнейшие постановления заставляют усомниться в этом. Общее правило о свободе от этих сборов содержится в рассматриваемом договоре 1220 г. «Всякому латинскому члвкоу свободен путе из гочкого берега до Смольнеска без мыта; тая правда иесть Роуси из Смольнеска до Гочкого берега» — ст. 34). Оно повторяется и в договоре Смоленска 1250 г. (ст. 16). Но в последнем сказано лишь, что от Смоленска до Риги «чистый путь», «а не недобе им ни вощець ни мыто», и прибавлено «а на Волоце, как то есть пошло». Последнее, очевидно, обозначает, что на Волоке уплачивается известный сбор в обычном размере, а не только плата за транспорт товаров. В договоре 1229 г. (ст. 35) этому соответствует обязанность гостей уплатить тиуну на Волоке рукавицы (готские рукавицы перстатые — по другой редакции), «ажбы товар перевьзл без держания». Мало того, и по приезде в город купцы обязаны поднести княгине кусок сукна «дати им княгине постав частины»). Таким образом, существует как сбор при въезде в город, так и проездные пошлины на Волоке и приведенное выше общее положение, что последних не должно взиматься, не соответствует действительности. Тем более ошибочно приведенное нами при рассмотрении новгородских договоров мнение (с. 11), будто немцы в Новгороде и в Смоленске были освобождены от всяких пошлин.
К торговле в тесном смысле относятся постановления о весах и весовых сборах, причем главным образом идет речь о взвешивании золота и серебра, которые преимущественно взвешивались в те времена (ст. 37-41). Позже, около 1330 г., было, впрочем, заключено специальное соглашение относительно весов и весового сбора, где уже речь идет и о товарах — воске, олове, меди, хмеле, относительно же весовщика прибавлено: «Отступи прочь, а рукою не приимай»{202}. Далее находим постановление о том, что проданный товар не может быть возвращен обратно «не взяти товара наоуспять» — ст. 27, в договоре 1250 г. ст. 17), хотя впоследствии русские, торговавшие в Риге, жаловались на то, что рижане не исполняют этой статьи. В новгородских договорах она отсутствует. Особенно же важны постановления о свободной покупке и продаже товаров (ст. 25 и 30) и о праве немцев ездить за пределы Смоленска, а русских за пределы Риги (ст. 26) и об обязанности немцев судиться в Смоленске, а русских в Риге и на Готланде (ст. 28).
Последние две статьи имеют в виду торговлю немцев и за пределами Смоленска; первая разрешает ее, вторая предполагает, но устанавливает, что русский не может «звати латинеского на иного князя соуд», кроме смоленского, разве что немец сам на это согласится. Впрочем, возможно, что здесь речь идет лишь о местностях, лежащих в пределах Смоленского княжества. Напротив, ст. 26 трактует и о поездках за пределы Смоленской области: «Аже латинескии оусхочеть иехати из Смольне-ска своимь товаромь в иноу стороноу, про то иего князю не держати ни иному никомоу же». Здесь гарантируется немцам свободный проезд в другие русские княжества; напротив, ст. 20 договора 1250 г. их значительно ограничивает в этом отношении, ставя поездки в зависимость от разрешения смоленского князя: «А како боудеть немьчьскыи гость смоленьске, а почьнет ся кто от них просити выноую землю, то… о нем ся прошати а мне с по доуме поущати».
Одновременно ст. 26 договора 1229 г. разрешает и русским «иехати из Гочкого берега до Травны», т.е. до Любека. В рижской долговой книге 1327 г. действительно встречается случай продажи воска с уплатой за него в Любеке{203}. Тем не менее можно сомневаться относительно значительности даже в это время активной торговли, производимой за пределами Руси жителями Смоленска, как и Полоцка и Витебска, на которых, как мы указали выше, также распространяется договор 1229 г. Хотя упомянутый договор построен на принципе взаимности и в каждой статье за правом, предоставляемым «датинескоу» на Руси, следует то же право, устанавливаемое в пользу «роусина» в «Ризе и на Гочком березе», тем не менее из ряда рассмотренных нами статей договора можно усмотреть (как и из приведенных выше договоров Новгорода), что в действительности имеются в виду лишь немцы на Руси, но не русские в Риге или на Готланде.
Так, например, наказания за убийство, нанесение увечья, раны, изнасилование, прелюбодеяние установлены в гривнах серебра, т.е. в русской монете, иностранная же не указана вовсе. Но еще существеннее то обстоятельство, что встречаются такие постановления, которые применимы лишь на Руси, но не в ливонских городах или на Готланде, как наказание за убийство холопа или за насилие над рабой, ибо в других странах их уже почти не встречалось, или как предварительное удовлетворение иностранного кредитора в случае конфискации имущества должника князем и обращения его в холопы — и такого рода явления имели место лишь на Руси, но едва ли за границей. Равным образом и статьи, трактующие о перевозке товаров на Волоке и об ответственности волочан (хотя по поводу этой ответственности ради полной взаимности говорится и о русских в Риге и на Готланде), как и о пошлинах, там взимаемых тиуном, не могут иметь отношения к торговле русских — при поездке в Ригу и на Готланд никакого Волока не имелось за пределами Руси. Статья об уплате сбора в пользу княгини и другие две о хранении весов вообще касаются только Смоленска, и даже соответствующей прибавки о Риге и Готланде здесь уже не имеется. Нет этой взаимности и в отношении сборов за взвешивание товаров — речь идет только о Смоленске; а по поводу взыскания долга подробно говорится о тиуне, о детском, об обязанности смольнян платить, если они немцам помешают расправиться с русским должником. Лишь в заключении после подробного описания всего этого процесса прибавлена небольшая фраза: «Тая правда оузяти роусиноу оу Ризе и на Гочкомь березе», но не указывается, к кому и в каком порядке русский кредитор должен там обращаться.
Из этого можно вывести предположение, что на первом плане стояла торговля немцев в русских областях, тогда как торговая деятельность русских даже в ливонских городах и на Готланде имела меньше значения. По вопросу же о поездках смольнян и других западно-русских купцов за пределы Риги нам известно, что Рига впоследствии, по крайней мере к концу XIV ст., ставила этому всяческие препятствия. Она не желала пропускать ни русских в Балтийское море, ни приезжавших из вендских или вестфальских городов немцев вверх по Двине в русские области. Вообще если в договорах Смоленска с немцами 1229 и 1250 гг. упоминается наряду с Ригой о готском береге, то ни в мире, заключенном в 1338 г. литовским князем Гедимином, которому тогда принадлежали Полоцк и Витебск, с Ригой и магистром Ливонского ордена, ни в соглашении с орденом и Ригой смоленского князя Ивана Александровича 1340 г. нет уже речи ни о Любеке, ни о Готланде — русские отправляются только в Ригу{204}.
Что касается другого упомянутого выше вопроса, о свободной торговле иностранцев, то хотя ему посвящены две статьи (одна о свободе продажи товаров, другая о свободе закупки), но ясности относительно объема предоставленных им прав все же не получается. «Аже латинескии придеть к городоу, свободно иемоу продавати, а противоу того не молвити никомуже» (ст. 25), «латинескомоу и есть волно оу Смольнеске который товар хочьть купити, без пакости» (ст. 30). Подобные же общие фразы «волное торгованье», «волно ехати торговати, купити и продати» мы находим неоднократно и впоследствии{205}.
Спорным является в особенности вопрос о том, предоставлено ли торговать гостю с гостем. На основании жалоб Риги витебскому князю Михаилу Константиновичу в конце XIII ст. можно предполагать, что эта торговля дозволена. В этом заявлении Риги содержится протест против неправильностей в области взимания весового сбора, установленного договором 1229 г. «Аже ты, княже, лишнее емлешь»), и против насилий над немецкими купцами, у которых «товар отял силою и неправдою», которых «вязали и мучили», и против того, что князь, как и его брат, купили у немцев товары, но не заплатили за них. Вместе с тем рижане протестуют против того, что князь, по совету людей, которых следовало бы наказать, а не слушать, лишил их возможности торговать с другими гостями, и когда один рижанин по имени Фредерик хотел продать соль другому гостю, то его заковали, а товар его князь велел разграбить. «Еси неправду деял, заявляют рижане, както ныне новую правду ставишь, както есме не чювали от отчов ни от дедов ни от прадедов наших. Аже велишь кликати сквозе торг: гость с гостем не торгуй. Княжо, у том еси неправду деял. Княжо, аже еси тако у своем сердчи, тоть то еси неправою думою думал. Будут тобе, княжо, лишие людье тую думу пододали, тоть не у честь тобе дали тую думу; то есть тобе, княжо, достойно, аже бы тыи люди казнил, как то бышь инии людие бояли ся, кто лихую думу пододаваеть». Затем рассказывается вся история с Фредриком, который «шол с темь человеком» якобы, к князю, на самом же деле «порты с него снем за шию оковал и рукы и ногы и мучил его так, както буди Богу жяль». Князь же «детьские свое послав на его подворие и велел товар его розграбити». «И ныне мы ся тебе молим, — заключают рижане, — абы ты тыи товар отдал княжо. И сам ведаешь ажо неправдою еси свое крестное челование забыл»{206}.
К концу XIV ст. и полочане в свою очередь жалуются на то, что в Риге их лишают возможности торговать с «заморскими» немцами. Рига это отрицает: и эти немцы участвовали в заключении договоров и пользуются предоставленными в них свободами. Это обстоятельство находилось в связи с только что рассмотренным вопросом о праве поездки купцов в другие местности. Рижане требовали предоставления им возможности ехать из Полоцка дальше в Витебск и Смоленск. Полоцк готов был допустить это с условием, что Рига в свою очередь даст им возможность ездить на Готланд и Любек, на что Рига не соглашалась{207}.
Очевидно, Полоцк и Рига старались создать себе штапельное право, при котором все привозимые к ним товары должны были продаваться в стенах города, а не вывозиться дальше, и притом должны были сбываться местным купцам, но отнюдь не иностранным или иногородним. Запрещение торговли с другими гостями являлось, таким образом, выражением того же штапельного права.
Однако в мире, заключенном вслед за этим между литовским князем Витовтом и Ригою в 1399 г. в Полоцке{208}, именно этот спорный вопрос о штапельном праве был оставлен открытым, ибо стороны, очевидно, не могли прийти ни к какому соглашению. Он был поднят снова при заключении договора между Полоцком и Ригой в 1406 г. Этому договору предшествовало нарушение в 1403 г. мира Витовтом, который, как это он сделал и за несколько лет до того, потребовал от рижских купцов, чтобы они покинули Полоцк в течение 4 недель, в противном случае они будут силой изгнаны из города или заключены в оковы. Но и выехать он им не дал свободно, а задерживал до тех пор, пока магистр Ливонского ордена не возместил убытков, нанесенных в 1403 г. полочанам. При отъезде купцов им была, впрочем, дана возможность оставить нескольких человек в Полоцке для охраны своих товаров{209}.
Из переговоров, которые велись при заключении упомянутого договора 1406 г., и из предложений, делаемых обеими сторонами, мы можем усмотреть, насколько существенно расходились их пожелания и взгляды. Договор, созданный на основании решения Витовта, является лишь временным компромиссом, после которого следовал ряд соглашений; окончательно же выяснены были спорные вопросы лишь грамотой литовского князя Александра 1498 г., которой Полоцку было предоставлено штапельное право и определены условия торговли рижан и других гостей в Полоцке{210}.[15]
В привилегии князя Александра рижанам и иным гостям запрещено под угрозой конфискации товаров ездить в Витебск или Смоленск; они могут отправляться туда лишь для взыскания долгов, но не для торговли{211}. Эти поездки вызывались тем, что купцы из Витебска и Смоленска продолжали посещать Ригу. За пределы Риги ни они, ни полочане, конечно, не ездили. Полоцк стал конечным пунктом немецкой торговли и центром товарообмена в северо-западном крае.
Но Полоцк этим не ограничивается — торговля гостя с гостем вообще должна быть прекращена, и не только за пределами Полоцка, в других местностях, куда немцы могли бы отправляться, но и в стенах самого Полоцка. И здесь товары должны идти через руки местных жителей, иначе мог бы получиться обход постановления, согласно которому нельзя ехать мимо Полоцка, минуя его жителей. Гости приезжали бы сюда, формально выполняя это требование, но в действительности нарушая его. Они торговали бы между собой в самом городе, так что в результате все-таки устраняли бы горожан.
Как мы видели, и Витебск, и Рига уже рано стали запрещать торговлю гостя с гостем, что вызывало каждый раз возмущение противной стороны. Их примеру следовал и Полоцк. В своих предложениях 1405 г. Полоцк заявляет: «А торговати немецькому купцю с гостем Литовьское земли добровольно, а с новьгородци немецькому купьцю торговати, а промежи има ходити нашему полочанину: занеже нас новьгородци не пустят у немечький двор торговати без своего новьгородца; а с Москвичи торговати вашим немьцем; также нашему полчанину межи ими ходити, торговати: занеже на нас москвичи тамьгу емлют»{212}. С литовцами немцы, следовательно, могут торговать непосредственно, с новгородцами же и москвичами только через посредство полочан. Последние, по объяснению Никитского, являлись своего рода маклерами, без которых ни одна сделка гостя с гостем заключена быть не могла — «между ними», по образному выражению памятника, «ходил полочанин»{213}. Маклеров на Руси в те времена не было в противоположность Западу, где повсюду существовали маклерские корпорации и где, как например, в Брюгге, обязательно было пользование их помощью.
Запрещая рижанам непосредственную торговлю с новгородцами и с москвичами, Полоцк ссылается на то, что новгородцы не дают им торговать на немецком дворе без посредства местных жителей, а москвичи с них, полочан, взимают тамгу. Выходит, таким образом, как будто против торговли рижан с новгородцами и москвичами Полоцк, в сущности, ничего не имеет и готов был бы допустить ее, если бы тому не препятствовали действия противной стороны. Едва ли, однако, мы имеем основание принимать эти объяснения за чистую монету и даже предполагать, как утверждает А. С. Мулюкин, что Полоцк запрещает непосредственную торговлю немцев с москвичами в качестве репрессалии против Москвы, которая взимала тамгу с жителей Полоцка{214}. Скорее, это просто отговорка. Не говоря уже о том, что тамга вообще уплачивалась всеми иногородними{215}, а не одними полочанами (да и местными жителями, но только в меньшем размере), так что никакой несправедливости по отношению к Полоцку не было. Мы видели, что стремление устранить непосредственную торговлю гостей обнаруживалось уже давно и в северо-западных городах и находилось в данном случае в связи с настойчивым желанием Полоцка устроить у себя складочное место, вытекало из того основного положения, что все привозимое в Полоцк должно проходить через руки его жителей. Гётц понимает приведенное выше постановление 1498 г. о недопустимости езды мимо Полоцка в смысле установления штапельного права в полном смысле слова, т.е. с обязанностью прибегать к местным жителям и при продаже товаров в пределах города{216}.[16] Во всяком случае, в привилегии 1498 г. указано, что немцам запрещается закупать товары в месте производства, в лесах и деревнях{217}, т.е. приобретать их у крестьян, которые также по понятиям того времени, относились к числу чужих, — лишнее подтверждение запрета торговли гостя с гостем.
Наконец, с обеих сторон обнаруживалось желание ограничить деятельность приезжих купцов оптовой торговлей, не допуская розничной, — обычное в те времена стеснение для гостей. Действительно, в предложении, исходящем от Полоцка, говорится: «А малое вам торговли не купити в Полотсце порозничи; а корьчмы вам у нас у Полотсце не держати». И в частности, по поводу двух важнейших объектов русско-немецкой торговли, воска и мехов, прибавлено: «Купити вам немцем у нас, у Полотсце, немецькому купьцю полберьковьска воску пол тысячи белкы»{218}. В противоположность этому «ратьмане Ризькии» предлагают разрешить немцам «у Полочьку торговати и с гостем и с полочаны восполу то будь мало или велико во всякой торговли какыилни (какыи ли ни) был товар никакого чего выложено без всякой хитрости». В свою очередь и они дают такое же обещание «тако же мы хочем полочаном у Ризе чинити»{219}. В предложении магистра Ливонского ордена это место повторяется почти дословно (по-немецки), но прибавлено, что при этом не должны нарушаться старинные привилегии г. Риги{220}. Между тем, как указывает Бунге, уже к концу XIII ст. по статутам г. Риги гости лишь первый год своего пребывания пользовались равными с гражданами правами в области торговли и промыслов, в дальнейшем же должны были для сохранения их стать гражданами города. А в XIV ст. последовали дальнейшие ограничения в том смысле, что закупка товаров для вывоза и продажа привезенных товаров разрешались гостям лишь оптом, но отнюдь не в розницу. Равным образом им запрещалось закупленные товары перепродавать тут же на месте{221}.
Таким образом, рижане, формально предоставляя купцам, приезжающим к ним из Полоцка, те же права, каких они сами добивались в Полоцке, на самом деле вовсе не придерживались принципа взаимности, а, напротив, рассчитывали посредством упомянутой прибавки обойти свое заявление «тако же мы хочем полочаном у Ризе чинити».
Но этого они не добились. Принцип взаимности выдержан. Решением Витовта торговля в розницу гостям не дозволена ни в Риге, ни в Полоцке, причем по этому вопросу должны быть изданы специальные постановления. «Также полочаном у Ризе, а Рижяном у Полочку никакое малое торговле не торговати, што розницею зовут; а то мы как у Полоцку, а рижяне и Ризе учиним и поставим, а любо, как можем межи себе уровнати». Привилегией 1498 г. это положение окончательно закреплено: в Полоцке устанавливаются три двухнедельные ярмарки, в течение которых гостям только и дозволена розничная продажа. Это обычное исключение, делаемое в Средние века. Ярмарочная торговля находилась в особом положении. В интересах ярмарки, оживления ее, посещения многочисленными торговцами, что давало и значительный доход государю в виде торговых сборов, устранялись обычные стеснения: гости пользовались правом убежища, никакие репрессалии не допускались, взыскание по долгам, возникшим до ярмарки, не могло иметь места, наконец, торговля разрешалась всем и каждому любыми товарами и в любом количестве.
Но вне ярмарок привилегия 1498 г. дозволяет рижанам в Полоцке торговать только оптом под угрозой конфискации товаров. Продавать можно сукно только целыми штуками, соль — мешками, мускатный цвет и мускатный орех, галгант, цытварный корень, гвоздику, шафран и иные ценные пряности — фунтами, топоры, ножи и т.п. — дюжинами, винные ягоды и изюм — корзинами, вино, пиво и другие привозные напитки — бочками, железо, свинец, медь, олово и латунь — центнерами. Точно также закупать дозволено товары только оптом: воск по 20 фунтов, меха собольи, куньи, енотовые — по 40 штук, беличьи, горностаевые, хлобковые, норки — по 250 штук, золу и деготь целыми тоннами.
Наконец, в области суда соглашение 1406 г. обозначает резкую перемену в том смысле, что суд производится не в том месте, где совершено преступление или возникла тяжба, а на родине преступника или должника. В договоре 1229 г. мы читаем еще «ити истьцю и взяти емо та правда, которая в томь городе»{222}, и точно так же в мирном договоре, относящемся к 60-м годам XIII ст., говорится: «А где будеть кто кому виноват, в томь городе правити, где тот человек живет; инде суда ему не иска-ти, в которой волости человек извиниться (окажется виновным), ту ему правда дати»{223}.
Напротив, в грамоте, касающейся весов и относящейся к 1130 г., выражен уже иной принцип: «аже привезеть нечистый товар, а нелюб будеть, поехати ему назад со своим товаром, а свой князь тамо казнить его»{224}. Это частичное постановление, применяемое здесь лишь к случаям фальсификации товаров, в 1406 г. получает общий характер. «Ратмане Ризькии» просят «полочаном стеречи немечьских купцев, как своя братья… без всякоя хитрости» и заявляют, что со своей стороны «тако же мы хочем полочаном у Ризе чинити». А к этому они прибавляют: «Аще которы немьчин извиниться у Полочьсце, того не-мьчина оттослати у Ригу, ратьмане его судят, по своей правде», и то же следует сделать с полочанином{225}. Это повторяется и в предложении Полоцка{226}. «А извиниться нашь полочанин у Ризе, ино его немьцем у Ризе не казнити, отпустити его у верх, ино его там свои полочане казнят». То же применяется к рижанам. Наконец, на той же точке зрения стоит магистр Ливонского ордена{227}. Неудивительно при таких условиях, что это поддержанное всеми предложение вошло и в решение Витовта 1406 г. «А полочяном блюсти рижянина у Полоцку как себе, а рижяном блюсти полочянина у Ризе, себе обороняти. Аже полочанин што проступить у Ризе, ино им того до Полоцка послати, ино его там полочане осудят по своему праву»{228}.
Если в приведенных выше постановлениях, касающихся условий торговли, одержал победу Полоцк, добившийся штапельного права и тем самым сильно ограничивший права гостей, то здесь, как указывает Гильдебранд, осуществлен (в своеобразной форме) принцип, свойственный германскому средневековому праву, согласно которому всякий должен судиться и за границей на основании того права, которое действует на его родине, он как бы носит это право с собой{229}. Впрочем, необходимо прибавить, что это принцип не только германского, но, быть может, еще в большей степени романского права: итальянские купцы, отправлявшиеся на Восток, судились там на основании своего права[17].

Комментарии и пинги к записи запрещены.

Комментарии закрыты.