Таможенная политика и торговые договоры в XIX ст

.

В XVIII ст. мы находим временные запрещения привоза или вывоза отдельных видов товаров, по общему же правилу привоз не был запрещен при Екатерине II, по крайней мере пошлины отличались сравнительно умеренными размерами. Но с 80-х годов таможенная политика изменяется: общим правилом становится у нас, как и во Франции с конца XVIII ст., система запрещений привоза, которая (как было и во Франции) господствует вплоть до половины XIX ст.

Исходной точкой как бы становится недопустимость привоза иностранных товаров, в особенности промышленных изделий, и только по тем или иным соображениям приходится делать исключения в отношении определенных групп товаров и допускать привоз их в страну.
Началась такая политика указом 1788 г., которым, как мы видели выше{592}, запрещался привоз большинства товаров по западной сухопутной границе в целях пресечения имевшей там место контрабанды. Вслед за этим последовал указ 1793 г., находившийся в связи с Французской революцией и соглашением между Россией, Англией, Пруссией и Австрией, согласно которому торговые сношения с Францией должны быть прекращены. Но указ этот не ограничивался запрещением вывоза русских товаров во Францию и привоза товаров оттуда, а «в отвращении подложного привоза товаров» распространялся и на однородные товары независимо от их происхождения и означенные в особой росписи по 97 статьям — из этого добавления, направленного уже против союзников, видна была истинная причина упомянутой меры. В 1800 г. был снова запрещен привоз многочисленных видов иностранных товаров, и то же имело место в 1808 г. в отношении английских товаров в связи с континентальной системой Наполеона{593}. Если от требований, предъявляемых последним, Александр I не мог уклониться, то тариф 1811 г., содержавший огромное количество запрещений привоза, независимо от того, откуда товары привозились, был уже издан по инициативе самой России, хотя Александр I высказывался в смысле необходимости облегчать «поселенцам» приобретение иностранных товаров в целях безбедного существования. В то же время он, однако, желал преградить усиление «непомерной роскоши» и добиться «умеренности в образе жизни и обращения капиталов не в нишу чужеземной роскоши, но в поощрение собственных наших отечественных фабрик и изделий». Этот второй принцип, очевидно, и одерживал верх над первым. Об этом свидетельствует и тариф 1816 г. Хотя последний содержал несколько меньше запрещений, чем предыдущий, но все же достаточное количество (запрещен был привоз железных изделий, посуды, чая и т.д.). Среди промышленников, однако, и он вызвал возмущение; им и этого было мало — за разорением страны неприятелем последует, по их словам, «верительное» разорение.
Эта запретительная политика лишь временно была прервана коммерческой конвенцией, заключенной с Пруссией в 1818 г. После Венского трактата 1815 г., в силу которого Россия получила большую часть Польши, было постановлено облегчить обращение товаров между частями Польши, отошедшими к России, Пруссии и Австрии, а равно установить свободный транзит через эти области (хотя и с уплатой пошлин), для чего была образована так называемая трехсторонняя комиссия из представителей трех монархий{594}. Однако Австрия и в особенности Пруссия настаивали на установлении известных облегчений привоза их произведений не только в русскую Польшу, но и в пределы самой России. Соглашения с Австрией, которая довольствовалась немногим, нетрудно было достигнуть{595}. Сложнее обстояло дело с Пруссией, но и тут договор последовал, хотя и после продолжительных переговоров. Конвенцией с Пруссией предоставлено право торговли и судоходства русским и прусским подданным в пределах бывшего Королевства Польского, причем, однако, торговля в розницу дозволена им только в продолжение «ярмонок» (остаток от принципов XVIII ст.), а продажа промышленных изделий вообще допускается лишь в течение 6 месяцев, по истечении же этого срока лишь через посредство местных жителей (тоже старинное правило). Для приобретения же права постоянной торговли оптом и в розницу необходимо записаться в градское общество данного места (ст. 3). Однако вслед за тем конвенция 1818 г. в ст. 4 трактует и о торговых сношениях между Россией и Пруссией вообще, устанавливая, что транзит через Россию или Пруссию для товаров другой стороны может быть запрещен только с согласия обоих государств; производится он с уплатой лишь условленных пошлин. Равным образом запрещения привоза и вывоза товаров через сухопутную границу могут последовать не иначе как с их обоюдного согласия. Наконец, предложен табель ввозных пошлин, взимаемых на русской границе с предметов прусского происхождения из льна, кожи и шерсти. При этом, однако, обе стороны сохраняли за собой право налагать по своему усмотрению консомационные пошлины, т.е. сборы, которые имелось в виду взимать при выпуске товаров на внутренний рынок (наряду с пограничными пошлинами){596}.
Эта прибавка как будто уничтожает в значительной мере смысл соглашения, ибо дает возможность сторонам в форме консомационных пошлин проводить все те стеснения привоза, которые не могут быть осуществлены при помощи пограничных пошлин. Но, во всяком случае, всякого рода запрещения привоза в силу конвенции отменяются, в частности запрещения привоза шерстяных, льняных и кожаных товаров; между тем действовавшим у нас в то время тарифом 1816 г. почти все эти товары были запрещены к ввозу.
Соответственно этому и был издан в 1819 г. новый таможенный тариф, который согласовался с выработанными конвенцией пошлинами и который хотя и не отличался умеренностью ставок, но все же не содержал никаких запрещений привоза, т.е. нарушал обещание, данное промышленникам при опубликовании тарифа 1816 г., не дозволять привоза большинства промышленных изделий ранее чем по истечении 12 лет. Неудивительно, что среди русских промышленников, привыкших к тому, что иностранные фабрикаты не могут привозиться в пределы страны, раздались вопли и жалобы на то, что все гибнет. Государство, восклицали они, оказывает поощрение произведениям других стран, а собственные предприятия его должны закрыться. Земледелие без рынка, промышленность без охраны должны заглохнуть, монеты уйти за границу, самые солидные предприниматели не могут этого выдержать{597}.
Эту точку зрения усваивает себе вскоре и правительство, и граф Нессельроде (министр иностранных дел) поручает русскому посланнику в Берлине Алонеусу добиться у прусского короля изменения этой столь вредной конвенции, ссылаясь на то, что «наше земледелие падает, а наша зарождающаяся промышленность умрет в колыбели, потому что, с установлением в 1818 г. вольностей, все иностранные промышленности, ее соперницы, стали создавать ей такую конкуренцию, какой она еще не в состоянии выдержать». Ввиду неудач, постигших Алонеуса, Александр I собственноручно написал письмо прусскому королю, указывая на то, что другие страны не отказались от запретительной системы, и России, одной оставшейся верной началам, провозглашенным Венским конгрессом, приходится приносить большие жертвы{598}.
Не ожидая ответа короля, русское правительство отменило конвенцию 1818 г. собственной властью и издало в 1822 г. новый тариф, который возвращается почти целиком к постановлениям тарифа 1816 г. с теми же многочисленными запрещениями и высокими ставками, причем таможенная черта между Россией и Польшей, уничтоженная тарифом 1819 г., была вновь восстановлена. Что же касается принятых на себя по отношению к Пруссии обязательств, то правительство, буквально толкуя акт 1818 г., утверждало, что последний не допускает запрещения привоза и обложения повышенной пошлиной только прусских льняных, шерстяных и кожевенных изделий. Поэтому прусские товары этого рода, привозимые при свидетельствах о происхождении, будут пропускаться в Россию (по общему правилу эти товары запрещались) с уплатой установленной в конвенции пошлины, но в целях устранения контрабанды лишь в количестве, соответствующем тому, какое Пруссия в состоянии производить для вывоза в Россию и Польшу. Это количество и было установлено. Само собой разумеется, что в таком ограничении заключалось нарушение конвенции, как и в запрещении привоза прочих прусских товаров. Первоначально предполагалось допустить привоз всех изделий прусского происхождения в определенном количестве, но впоследствии и это не было выполнено{599}.
Неудивительно, что Пруссия возмущалась такой односторонней отменой конвенции и никак не хотела примириться с этим как с совершившимся фактом.
Несмотря на это, в 1825 г. была заключена с Пруссией новая конвенция о торговле и судоходстве{600}, ст. 1 которой гласила, что «с российскими и польскими подданными в Пруссии, а равно с прусскими подданными в России и Польше, поступаемо будет в торговых сношениях точно так же, как и с природными жителями». Однако точнее эти права не поясняются. Согласно ст. 19, транзит через Польшу — в этом заключалось главное значение договора — признается вполне свободным по всем направлениям. Ст. 9 определяет, что в отношении привоза товаров должны применяться общие тарифные постановления каждого государства, «напротив же, никто не может иметь права на особенные условия, содержащиеся в частных конвенциях, которые заключены уже или впредь заключены будут одной из договаривающихся сторон с какой-либо посторонней державой». Этим устанавливалась неприменимость так называемого принципа наибольшего благоприятствования, согласно которому льготы, предоставленные какой-либо третьей державе, распространяются и на договаривающиеся стороны{601}. Эти льготы их совершенно не касаются (такое постановление содержалось и в конвенции с Австрией 1818 г., ст. 25 — «за исключением только изъятий и преимуществ, данных по условиям особенных конвенций»){602}. Впрочем, таких специальных льгот оказывалось весьма мало, они составляли на практике исключение. К договору был приложен тариф транзитных пошлин, взимаемых со всевозможных товаров, но о каком-либо тарифе привозных пошлин уже речи не было. Конвенция 1818 г. в этом отношении составляла исключительное явление в течение всей первой половины XIX ст. Результаты ее показали невозможность установления конвенционных тарифов в эту эпоху.
Запретительный характер наш таможенный тариф сохраняет и в дальнейшие десятилетия — 20-е, 30-е, 40-е годы. Такой строго охранительной системы придерживался граф Канкрин, который в течение двух десятилетий стоял во главе Министерства финансов. Хотя он и находил запрещения привоза нецелесообразными, так как они лишают русскую промышленность возможности получать образцы и примеры для усовершенствований, а казна на них теряет таможенный доход и, наконец, поощряется контрабанда, и предпочитал запрещениям высокие ставки: все же и этот принцип замены прежних запрещений привоза высокими охранительными пошлинами он проводил лишь отчасти. В 1836 и 1838 гг. были, правда, упразднены различные запрещения, в особенности же много их исчезло с введением нового тарифа 1841 г., но все это касалось лишь предметов второстепенной важности, тогда как в основных отраслях производства они сохранились по-прежнему. Так, еще в 40-х годах находим запрещения привоза сахара-рафинада, различных видов пушнины, фарфоровой посуды, зеркал, свечей, материй набивных бумажных и полубумажных, разных шерстяных тканей, многих сортов полотна, шелковых материй, шляп, готового платья и белья; запрещены были также железо и чугун и многочисленные изделия из них, как, например, проволочные и лужевые, клинки, ножи, вилки, замки, щипцы и другие подобные предметы.
Но и в тех случаях, когда привоз был дозволен, ставки достигали нередко огромной высоты. Так, например, различные химические продукты (соляная кислота, купорос, кали, углекислая соль) были обложены в 200% цены, бумажная пряжа в 60—80%, перчатки в 60—150%; за многие галантерейные товары, как булавки, бусы, изделия из щетины, крючки, а также корзинки, удочки, курительные трубки, белила и румяна, помада, мыло, платили более 100%, другие, как кошельки, очки, термометры», янтарь, черепаха, агат, седла, свинцовые изделия, — 200 — 300%. Пошлины на полотно составляли от 50 до 600% цены, а пошлины с чернил в 20 раз превышали их стоимость{603}.
Все это приводило к чрезвычайному росту контрабанды — высокие пошлины как бы намеренно питали ее. Таможенное управление указывало, например, на то, что пошлина на текстильные изделия свыше 30 — 35% становится недействительной вследствие развития контрабандного ввоза; такой размер обложения является предельным для тканей. На самом деле пошлины на ткани были значительно выше этой нормы или привоз их был вовсе запрещен, и контрабанда росла. Согласно официальному изданию «Виды внешней торговли», конфискованных хлопчатобумажных изделий было продано в 1840—1843 гг. на 343 тыс. руб., а в 1844—1847 гг. на 404 тыс. руб., шерстяных изделий в 1840—1843 гг. на 97 тыс. в 1844—1847 гг. на 256 тыс., или почти втрое больше. Напротив, контрабандный привоз шелковых набивных тканей, составлявший в 1840—1845 гг., т.е. когда привоз их был еще запрещен, ежегодно 23 тыс. руб., после отмены запрещения в 1845 г. упал до 9,7 тыс., в 1846 г. и до 9,4 тыс. в 1847 г., т.е. сократился более чем в два раза. При составлении нового тарифа (изданного в 1850 г.) указывалось на то, что ставка в 60% на кофе представляет значительную премию для контрабанды. Понижение пошлины на ряд товаров мотивировалось тогда именно стремлением уменьшить контрабанду; например, этим объяснялось сокращение ставок на уксус, какао, различные галантерейные товары, писчую бумагу, ножевой товар и целую массу других предметов — составлен был длинный список таких товаров. Требовали также понижения ставок на шелковые изделия, шерстяные товары, полотно в видах борьбы с контрабандой. Выяснилось, что контрабанда производится открыто, без всякого стеснения, что образовались за границей страховые компании для тайного водворения в Россию товаров». Не проходит месяца, — писал в 1840 г. Николай I графу Нессельроде по поводу контрабанды, — в продолжение которого эти беспорядки не стоили бы жизни нескольким должностным лицам… Мы принуждены были увеличить пограничный корпус с четырьмя батальонами армейских войск. В начале эта мера, казалось, навела страх, но через короткое время возобновились те же беспорядки, и настоящие сражения происходили между прусскими подданными и нашими контрабандистами и линейными войсками. Уже пало несколько офицеров и солдат». Николай I настаивал на том, чтобы прусское правительство приняло решительные меры против контрабандистов, которые постоянно переходят из Пруссии через русскую границу и вступают в открытый бой с русской таможенной стражей. Прусское правительство послало своего комиссара на границу для преследования, после чего Николай I немедленно же назначил и своего комиссара, который должен был жить там же, где живет прусский комиссар, т.е. в Мемеле. Однако пруссакам последнее не понравилось, они находили совершенно невозможным, чтобы русский чиновник распоряжался на прусской территории. Ввиду их «явного неудовольствия» пришлось отозвать русского комиссара. В то же время Николай I жаловался на то, что, несмотря на присутствие прусского комиссара, безобразия не только не прекращаются, но распространились даже на морской берег около Либаны, где их прежде не было, и спрашивал, что намерено сделать прусское правительство для борьбы с этим злом, которого он далее терпеть не может.
Но прусский посланник в Петербурге на это вполне хладнокровно и откровенно отвечал, что развитие контрабанды есть естественный результат русской запретительной политики и не дело иностранной державы «обеспечивать исполнение таможенной системы соседнего государства». Он прибавил к этому, что от Пруссии нельзя даже требовать принятия мер против торговли, которая нарушает лишь русские интересы, и что сами русские власти участвуют в контрабандной торговле или по меньшей мере ей потворствуют. Николай I был сильно возмущен этими «инсинуациями», как он их называл, а в связи с требованием об отозвании русского комиссара из Мемеля предложил даже, чтобы Пруссия прислала своего комиссара на русскую территорию. Прусское правительство вообще находило, что в виде контрабанды привозятся только такие товары, в которых нуждаются местные жители, и что оно не может «стеснять свободу торговли, которую законы предоставляют своим собственным подданным». Николая I такой ответ должен был глубоко возмутить.
Поведение Пруссии в это время вообще доставляло ему мало удовольствия. Когда истек девятилетний срок, на который была заключена в 1825 г. упомянутая выше коммерческая конвенция с Пруссией 1825 г., и возник вопрос о новом торговом соглашении, то Пруссия прежде всего заявила о своем желании включить Польшу в Германский таможенный союз, что должно было вызвать решительный протест со стороны России; далее, она находила, что новый договор должен быть построен на взаимности и на более справедливом распределении выгод и уступок, чем это имело место в конвенции 1825 г., причем было заявлено требование о восстановлении обязательной силы Венского трактата 1815 г., а тем самым и конвенции 1818 г., создавшей в свое время столь неблагоприятные для России условия. Россия на это отвечала, что мысль о возвращении к этим договорам должна быть раз и навсегда оставлена. Так как Пруссия настаивала на уменьшении пошлин на прусские изделия из хлопка, льна, шелка, железа и стекла, как и на вина, обещая в этом случае сбавить транзитную пошлину с товаров, вывозимых из Польши через Пруссию, то Николай I ввиду такой «противоположности интересов и систем» решил «приостановить все переговоры и даже всякий обмен мыслей». Но, следуя добровольному влечению своего сердца, как писал граф Нессельроде, он решил без всякого двустороннего соглашения и обязательства предоставить «совершенно безвозмездно и бескорыстно» различные уступки, о которых просила Пруссия, требуя только «справедливой взаимности» со стороны Пруссии в отношении таких мер, как признание флага другой стороны равноправным с собственным и как обложение привозимых из ее территории товаров равными с товарами, привозимыми из других стран, пошлинами{604}.
В результате получился любопытный акт, опубликованный в виде двух указов Сената под названием «Окончательные уступки, делаемые Россией в пользу Пруссии». Этот своеобразный акт 1842 г. не имеет характера двустороннего международного договора, а представляет собой скорее грамоту, пожалованную Пруссии. Центром тяжести его являются некоторые понижения пошлин на прусские товары, открытие новых таможен и пограничных пунктов по желанию Пруссии, сохранение свободного беспошлинного транзита через Польшу (как это было установлено конвенцией 1825 г.), а равно предоставление — но под условием взаимности — равноправия (с русским) прусскому флагу и равноправия (с иностранными) привозимым из Пруссии товарам (лишь за австрийскими и венгерскими винами сохранены особые льготы){605}.
Только тарифы 1850 и 1857 гг. устранили почти все запрещения привоза и значительно понизили привозные пошлины{606}. В эту эпоху, когда на Западе стало господствующим фритредерство, когда Англия превратила свой тариф в чисто фискальный и другие страны (Пруссия, Франция, Австрия, Италия) стали ей подражать, и Россия не могла оставаться при своей резко протекционной политике. Впрочем, до фритредерских тарифов у нас дело не дошло, протекционизм не исчез вполне, но получил лишь более умеренный характер. Русская экономическая литература середины XIX ст. признает, что покровительство не может быть огульным, а должно распространиться лишь на те отрасли промышленности, которые имеют шансы на успех; что запрещения привоза наносят ущерб и нашему вывозу, так как в этом случае иностранные суда вынуждены приходить с балластом, что удорожает фрахт; что, наконец, понижение пошлин есть наиболее действительный способ борьбы с контрабандой. Тариф 1850 г. сделал лишь первый шаг — понизил пошлины на сырье, необходимое для промышленности, а некоторые виды его допустил беспошлинно. Но реформа «только дотронулась до таможенной рогатки и, слегка приподняв ее, отдернула руку, как бы отложив исполнение намерения до другого раза»{607}. Более энергично действовал тариф 1857 г., который Н. X. Бунге называл «светлым экономическим явлением»: пошлины останутся, но не будут стеснять соперничества, они позволят нашей промышленности развиться в свойственных ей сферах, без напрасной растраты производительных сил{608}. Промышленники, приученные действовать под кровом запретительной системы, смотрели, однако, на тариф как на «главное и единственное условие их успехов и благосостояния» и утверждали, что новая таможенная политика убьет промышленность и разорит их совершенно. В своих же петициях и ходатайствах они проливали слезы, обнаруживая патриотические чувства. Оли готовы перенести все потери, «поставляют себе за счастье жертвовать жизнью и всем достоянием для славы престола и благоденствия народа», но не могут «без сострадания подумать
о рабочих и ремесленниках, которые, теряя сродные им занятия и отстав от землепашества или не имея даже земли, не будут знать, куда обратиться для прокормления»{609}. Но пошлины все же были понижены — и промышленникам не пришлось жертвовать ни жизнью, ни капиталами, они по-прежнему имели прекрасные барыши.
В эпоху 30 —50-х годов был заключен Россией ряд торговых трактатов; так, в 1838 г. был возобновлен (заключенный в 1828 г.) договор со Швецией и Норвегией (он действовал до мировой войны), в 1832 г. подписано соглашение с Соединенными Штатами, в 1845 г. с Королевством обеих Сицилии, в 1846 г. совершена конвенция торговли и мореплавания с Австрией, в 1846 и 1857 гг. заключены торговые трактаты с Францией, в 1842 и 1858 гг. с Англией (последний действовал вплоть до войны), в 1850 г. с Грецией и в 1858 г. с Бельгией (оба также сохранили свое значение до войны).
Важнейшим вопросом международной торговли и мореплавания этой эпохи (в Европе того времени вообще), регулируемым этими трактатами, являлось установление равноправия судов заключающей договор державы с туземными судами{610}. Русские суда повсюду в других странах подлежали повышенным пошлинам, по сравнению с туземными уплачивали и более высокие сборы, чем другие иностранные суда, ибо и в этом отношении не было установлено равенства (права наиболее благопрнятствуемой державы). Так, например, французские суда платили во французских портах 1 фр. 10 сант. тоннажного сбора, русские — 4 фр. 12,5 сант. или почти вчетверо больше, лоцманы получали с первых 24 фр., со вторых — 36 фр. Мало того, с произведений русских, привозимых на русских судах, взималась более высокая пошлина, чем при привозе однородных товаров на французских судах. В Англии к этому еще присоединилось запрещение, согласно Навигационному акту, привозить на русских кораблях товары иностранного происхождения. С другой стороны, русские суда пользовались особыми льготами в русских портах: указом 1845 г. пошлина с иностранных судов, входящих в русские порты, была увеличена на 50%. Упомянутыми международными трактатами (как и приведенным выше указом в пользу Пруссии) это неравенство взаимно уничтожается — отменяется так называемое droit de pavilion[49], которое вообще постепенно исчезает в ту эпоху.
Так, прежде всего, подобно Англии и другим странам, и Россия объявила о своей готовности отменить упомянутую выше повышенную пошлину с иностранных судов в пользу всякой державы, которая согласится признать за русскими судами равные с ее собственными судами преимущества; Австрия на это согласилась, и обоими правительствами были сделаны соответствующие распоряжения, подтвержденные затем трактатом 1846 г.{611} В Англии русские суда пользовались некоторыми льготами по сравнению с другими иностранными судами лишь в силу секретного предписания таможенным властям не применять к ним постановлений Навигационного акта. Но Англия при блестящем развитии своего судоходства уже не нуждалась в Навигационном акте, и трактат 1842 г., освобождающий от него русские суда, явился одним из шагов к полному отказу от этого знаменитого постановления XVII ст.{612}.[50]
В перечисленных трактатах говорится о том, что суда русские, входящие в порты договаривающейся державы (или выходящие из них), и суда последней, входящие в русские порты (или выходящие из них), не будут подлежать никаким иным пошлинам и сборам (иногда они перечисляются: ластовым, портовым, лоцманским, якорным, буксирным, маячным, карантинным, шлюзовым и т.д.), кроме тех, какими обложены или впредь будут обложены туземные суда. Однако не только суда пользуются равноправием, но и все товары, привоз или вывоз которых в данную страну дозволен на собственных судах, допускаются и на судах противной стороны. При этом означенные товары не будут платить иных или больших привозных или вывозных пошлин, кроме тех, которые взимаются с товаров, привезенных под туземным флагом, и им будут дарованы те же льготы и возвраты пошлин. Но право каботажного плавания (т.е. между портами того же государства) сохраняется за собственными судами.
Однако в трактате торговли и мореплавания, заключенном с Францией в 1846 г., эти принципы еще не проведены полностью, ибо Франция незадолго до того установила пониженные сборы со своих судов (сравнительно с иностранными) в портах Средиземного моря. Ввиду отказа с ее стороны отменить это распоряжение было определено, что устанавливается равенство в отношении судов и их грузов, приходящих из северных портов, русских или французских, тогда как оно не распространяется на русские суда, приходящие из какого-либо российского порта на Черном или Азовском море во французские порты, и на французские суда, приходящие в Россию из французских портов на Средиземном море (ст. 3, 4, 5){613}.
Наряду с этим мы находим в трактатах 40-х годов и другие ограничения упомянутого принципа равенства иностранных судов и привозимых на них товаров с туземными, — ограничения, вытекавшие из господствовавшего в первой половине XIX ст. droit d'entrepot. Последнее заключалось в дополнительном сборе, взимаемом с грузов, привозимых не непосредственно из страны происхождения, а из каких-либо иных промежуточных портов, как и с судов, заходящих в такие порты. Целью являлось устранить посредничество других государств, обеспечить себе получение товаров непосредственно из страны происхождения, а не из вторых рук. Англия к этому времени уже отказалась от этого принципа, не придерживалась его и Россия (ибо она без такого посредничества обойтись не могла). Напротив, другие страны еще проводили его по-прежнему{614}.
Так, например, в трактате с Нидерландами 1846 г. гарантируется равенство в смысле уплаты пошлин, наравне с товарами, привозимыми или вывозимыми на русских судах, товарам, привозимым на нидерландских судах в русские порты, какого бы происхождения эти товары ни были (следовательно, произведениям не только нидерландским, но и всяким другим — это прежде стеснялось навигационными актами разных стран) и из какого бы порта они ни прибывали, нидерландского или иного (или в какой бы порт ни отправлялись). Наоборот, товары, какого бы происхождения они ни были, привозимые на русских судах, пользуются равноправием лишь в случае привоза их непосредственно из русских портов, притом только в европейские порты Нидерландов, а не в колонии; для последних существовал особый режим{615}.
Такое же ограничение для русских судов находим еще и в трактате с Францией 1857 г., равноправием пользуются товары, привозимые непосредственно из России во Францию (но не из иных портов), под российским флагом, тогда как прежние оговорки, касающиеся южных портов, в этом договоре уже отпали — из какого бы русского или французского порта суда ни приходили, они и их грузы подлежат равным с туземными сборам и льготам{616}. Однако, ввиду того, что при таких условиях взаимности не получается (Россия ведь не проводила различия между товарами, привозимыми непосредственно из страны происхождения и привозимыми из других портов), указанные трактаты нидерландский и французский стараются смягчить это неравенство предоставлением России в качестве компенсации особых льгот, на которые противная сторона не претендует; например, Нидерланды дают русским судам право каботажного плавания, обычно предоставленного только национальным судам, притом без взаимности со стороны России (ст. 7)[51]. Напротив, ни в бельгийском трактате 1850 г., ни в английском 1858 г. никаких ограничений, ни вытекающих из droit d’entrepót «откуда бы суда ни приходили и куда бы ни шли»), ни обусловленных Навигационным актом (отмененным в 1849 г.), уже не содержится.
В договорах рассматриваемой эпохи находим далее обычно подробное перечисление прав, предоставляемых подданным другой стороны в пределах данного государства, равных с правами собственных подданных: свобода въезда и выезда, странствования или пребывания в какой бы то ни было части обоюдных владений, право нанимать в городах и портах дома, магазины, лавки и земли, право располагать своим имуществом, в том числе перевозить свое имущество из одной страны в другую без особых сборов (раньше существовали ограничения в отношении вывоза наследств и взимались особые сборы при вывозе имущества иностранцами за границу). «Полная и совершенная свобода предоставляется во всяком случае покупателю и продавцу договариваться между собой и определять цену какой-либо вещи или товара» (трактат с Нидерландами 1846 г., ст. 4) — необходимо было еще специально оговаривать право свободного заключения сделок.
Что касается, наконец, третьей группы постановлений, касающихся привозимых, вывозимых или идущих транзитом товаров (транзит специально регулируется в договорах с Пруссией и Австрией, ибо тут он имел для нас значение), то — в противоположность принципу приравнения к собственным судам и подданным — здесь не применяется еще (как мы указывали выше) принцип приравнения к товарам, привозимым из других стран (о равенстве с туземными произведениями не могло быть и речи), т.е. принцип наибольшего благоприятствования. Во всех трактатах первой половины XIX ст. господствует так называемая система возмездия, или эквивалента, согласно которой всякая льгота, предоставленная третьей державе, не распространяется немедленно же на договаривающуюся сторону, а дается ей лишь за известный эквивалент с ее стороны, за предоставление ею в свою очередь тех или иных выгод или преимуществ данному государству{617},[52].
Это обстоятельство находится в тесной связи с тем фактом, что в договорах этой эпохи не содержится, за редкими исключениями[53], которые имелись уже в XVIII ст.{618}, никаких условленных (связанных) тарифных ставок. Каждая сторона удерживает за собой право устанавливать свой таможенный тариф по своему усмотрению; тариф сохраняет автономный характер. И даже в тех случаях, когда она идет навстречу пожеланиям и требованиям другого государства, она производит соответствующие изменения в тарифе односторонне, по своей инициативе, не желая себя связывать на определенный срок договором.
Напротив, характерную черту торговых договоров, заключенных Россией в конце XIX ст. и в начале XX ст., составляет то, что это в большинстве случаев тарифные договоры, т.е. такие, к которым приложен тариф ставок, связанных на срок заключения договора (пониженных или закрепленных), по требованию другой стороны. Это уже не несколько ставок, как бывало и в договорах конца XVIII ст.{619}, а целая масса статей, по которым взаимно делаются уступки. Такая система появляется вместе с фритредерской торговой политикой, на Западе уже с 60-х годов, а с 90-х годов применяется и у нас. В связи с этим приобретает крупное значение принцип наибольшего благоприятствования, предоставляющий договаривающейся стороне все льготы и преимущества, которые будут даны какой-либо третьей державе. В то время как прежде таких льгот было очень мало, теперь, при многочисленности торговых трактатов, притом имеющих характер тарифных договоров, было чрезвычайно важно обеспечить за собой право на все эти уступки. Поэтому наибольшее благоприятствование (а не принцип эквивалента, господствовавший в предыдущую эпоху) становится обычным, применяемым во всех трактатах (кроме заключаемых Соединенными Штатами), в том числе и в трактатах России с иностранными державами. Равноправие иностранных подданных и судов с собственными подданными и судами теперь само собой разумеется, и лишь на всякий случай оно кратко (без прежних подробностей) указывается в договорах; но договаривающиеся страны сохраняют за собой право выдавать собственным судам особые премии и субсидии (но пониженных сборов взимать с них не могут), которые устанавливаются с конца XIX ст. как на Западе, так и у нас.
Наконец, в договорах этой новейшей эпохи присоединяется статья, не допускающая запрещений привоза или вывоза каких-либо товаров, кроме как по особым причинам санитарного, морального и т.п. характера. Предыдущая эпоха, как мы видели, применяла такие запрещения в широких размерах. Конец XIX ст., покончив с ними, уже не допускает возвращения к такого рода мероприятиям.

Комментарии и пинги к записи запрещены.

Комментарии закрыты.