Комиссионная торговля иностранцев в XVIII ст. Кредит. Вексель

.

Шторх, писавший в конце XVIII ст., указывает на то, что англичане, чтобы захватить в России торговлю в свои руки и укрепить ее за собой, ввели обычай уплаты авансом всей или части суммы за доставляемые в следующем году продукты. А в то же время русским они продавали иностранные товары в кредит на шесть, девять и даже двенадцать месяцев. Примеру англичан вынуждены были последовать и другие иностранные купцы в России, и для русских это было так удобно, что у них уже вовсе прошла всякая охота заниматься активной торговлей, столь трудной, требующей значительных сведений и капиталов и в то же время сопряженной с риском.


На этот продолжительный и широкий кредит в торговле русских с иностранцами обращают внимание и другие авторы того времени. «Когда приближается зима, — говорит Шерер, — русские из внутренних губерний привозят иностранным купцам, находящимся в Петербурге, пеньку, лен, кожи и т.д. Уславливаются относительно цены и срока доставки товара. Договор записывается в таможне, иностранец-покупатель авансирует четвертую часть или даже половину выговоренной суммы, не получив еще ничего из обещанного товара. Если русский продавец честный человек, он держит свое слово, в противном случае он оставляет у себя товар, увозит с собой полученный аванс и более не показывается»{503}.
В начале XVIII ст. англичане жаловались на то, что «кредит, иже есть душа в купечестве, чрез нынешнее в платежах долгое продолжение и между купцами неисправность также и через волокитное поведение в получении суда утратился и разорился». Как сообщает Чулков, купцы присылали вместо себя в Петербург сыновей или приказчиков, которые покупали в долг товары у иностранцев, а на следующий год посылались уже другие, которых невозможно было заставить уплатить за взятые в предыдущем году товары. Хозяева отказывались платить деньги за приказчиков или отец за сына, хотя в выданных приказчиками или сыновьями обязательствах было написано, что деньги должны заплатить хозяева или родители. Правительство пыталось бороться с подобного рода явлениями, но всевозможные меры вроде обязанности записывать своих приказчиков в таможне и отвечать по их обязательствам, «как бы они хозяева сами то учинили», мало помогали. Эти распоряжения не выполнялись купцами, и прежние злоупотребления не исчезали{504}.
Но это все же не удерживало иностранцев от торговли с русскими и от широкого кредитования их.
Это подтверждают французы, путешествовавшие по России, в своем описании поездки, вышедшем в 1796 г. «Крепостные, — сообщают они, — не могут выдавать векселей, но это не мешает им пользоваться большим кредитом». Один английский коммерсант, поселившийся в Петербурге, рассказывал им, «что он ежегодно доставляет одному мужику с длинной бородой сукна на сто тысяч рублей, с рассрочкой платежа на год. Этот человек уезжает весной, продает сукно и возвращается в Петербург только следующей весной. Тогда он уплачивает за купленное в прошлом году, берет столько же в кредит и снова уезжает. Коммерсант даже не знает, откуда он родом и где его можно захватить, в случае неуплаты». Впрочем, заключают авторы, «такое доверие едва ли уместно по отношению ко всем»{505}.
И Георги объясняет, что «российские купцы по закупаемым ими у иностранцев товарам платят через долговременный, по большей части годовой срок, удовлетворяя однакоже продавца обыкновенными здесь процентами с покупной цены». Однако и он вынужден признать, что «есть и такие покупщики, кои совсем ничего не платят»{506}.
Из описания силезской торговли 1807 г. мы узнаем, что иностранному продавцу приходилось иногда более года ожидать уплаты по проданным товарам. «Полотно мы продаем русским, и это нередко связано с риском потери капитала: обыкновенно проходит вместо двенадцати месяцев 15, 18 и даже 24, пока последует расчет»{507}.
Шторх, как мы видели, приписывает распространение обычая давать авансы, как и кредитования русских, англичанам, утверждая, что «пока в торговле с Россией первую роль играли голландцы, выгоды для обеих сторон были одинаковые, купля и продажа совершалась в обоих случаях на наличные или в форме мены товара на товар или на краткий срок; только англичане это испортили»{508}.[36]
Между тем этот обычай появился еще до XVIII ст., гораздо раньше, чем англичане стали выдвигаться на первое место и забирать торговлю в свои руки, именно еще в XVII ст., когда наибольшее значение имели голландцы, англичане же после 1649 г. потеряли свои привилегии и свое влияние в России. Савари в своем «Совершенном купце» рассказывает, что доставляемые в Россию товары нередко оплачиваются лишь через два года, а закупаются тамошние продукты на наличные. Так поступают по крайней мере англичане и голландцы. И дальше он специально по поводу голландцев и их преимуществ в торговле с Россией по сравнению с французами подчеркивает, что они продают привозимые товары в кредит на год или на два, а закупают за наличные деньги, причем умеют отличать добросовестных должников от сомнительных{509}.
Таким образом, обычай этот установился гораздо раньше, по-видимому уже весьма давно. К концу же XVIII ст. он стал уже постепенно выходить из употребления. Георги, описав приезд русских купцов в Петербург и заключение контрактов с выдачей им части и даже всей суммы вперед, прибавляет, что «многие российские купцы привозят свои товары и без подряду и продают оные по торговым ценам или же ожидают лучших»{510}.
Наиболее подробно на этой перемене останавливается, однако, тот же Шторх в последнем (8-м) томе своего сочинения. Он рассказывает, что приезжающие в Петербург в ноябре или декабре русские купцы заключают договоры с иностранцами относительно поставки последним русских товаров, получая либо всю сумму вперед, либо только небольшой задаток, тогда как все остальное уплачивается им при самой доставке товара следующей весной. В зависимости от того, устанавливаются ли те или другие условия расплаты, и цена выговаривается неодинаковая, разница составляет от 8 до 10%. Так, лен стоит 38 руб. с авансом всей суммы и 40 руб. при задатке в 10 руб., сало 51 — 52 руб. в первом случае и 54 во втором, пеньковое масло — 3 руб. 75 коп., если выдается вся сумма вперед, и 4 руб., если продавец получает 50 коп. задатка, а остальное при доставке товара. «Прежде, — прибавляет он, — такие контракты с авансированием всей цены совершались гораздо чаще и составляли даже общее явление, так как русские купцы действительно на эти деньги закупали заказанные им товары у крестьян и на ярманках и без аванса, полученного у иностранцев, часто не в состоянии были бы собственными деньгами закупить продукты и доставить их зимой на рынок. Однако, ввиду значительного роста богатства у русских купцов, имевшего место в последние годы, этого рода контракты перестали носить обычный характер, во многих случаях стали даже редкостью. Ибо теперь русские закупают товары на собственные деньги и на собственные страх и риск, но запродают охотно зимою половину товара, который они затем весною везут в Петербург, чтобы сбыт половины был им обеспечен. Со второй половиной они выжидают летних цен, которые обыкновенно стоят выше, чем цены, на которые заключены контракты зимой».
И в области сбыта иностранных товаров к концу века совершилась, по-видимому, перемена. В то время как прежде они продавались русским купцам в кредит на 6 — 12 и более месяцев, теперь, благодаря возросшему благосостоянию их, такие приемы перестали быть общепринятыми. «Правда, — по словам Шторха, — товары, приобретаемые для продажи в розницу, как, например, сукно, материи шелковые, шерстяные, льняные, вина и т.д., и теперь еще почти всегда закупаются с уплатой по истечении года. Правда, небогатые русские купцы приобретают ходкие товары в кредит, чтобы, продавши их за наличные, составить себе свободный капитал, который им необходим для закупки русских товаров или для иных торговых операций; получение его для них столь выгодно, что потеря на процентах этим покрывается. Тем не менее много товаров и на огромные суммы закупается русскими на наличные деньги, и эта перемена обращает на себя внимание в особенности в последние годы, резко отличаясь от прежнего времени, когда так мало товаров покупалось на наличные»{511}.
На характере товарообмена с Россией останавливается известный специалист по коммерческим вопросам Иоанн Георг Бюш, живший в Гамбурге в конце XVIII ст.
О русском народе говорят, читаем у него, что он отличается большой склонностью к торговле. Но о России утверждают также, что в торговле с ней безнадежные долги скорее создаются, чем в какой-либо иной стране. Комиссионеров по закупке русских товаров найти нетрудно, но они обычно отказываются принять на себя делькредере, т.е. ответственность по обязательствам дающего им поручения купца (комитента). Весь риск падает на находящегося за границей коммерсанта. Ему приходится продавать товары, кредитуя покупателя на продолжительные сроки, причем последний далеко не всегда добросовестно выполняет принятые на себя обязательства. Комиссионеры, находящиеся даже в таких городах, как Кадикс или Лиссабон, принимая на себя делькредере, получают, кроме провизии, еще 2% цены, а между тем им приходится брать на себя ответственность за уплату по товарам, которые через их посредство отправляются за море в колонии. Напротив, если комиссионер, находящийся в Петербурге, вообще согласен принять на себя делькредере, то он берет за это не менее 3 и даже 4%, настолько велик связанный с продажей в кредит риск.
Благодаря России, по словам Бюша, европейская торговля значительно оживилась, в частности торговля Гамбурга многим обязана именно ей. Но он находит, что в области комиссионной торговли с Россией Европа идет слишком далеко. Есть много стран, с которыми никому не придет в голову вести торговлю при помощи комиссионеров, за отсутствием вексельного курса на эти страны и ввиду невозможности там транспортировать товары на нормальных основаниях. К таким странам принадлежат Венгрия, Европейская Турция, Польша. Но по отношению к России считают возможным такой способ торговли, ссылаясь на то, что имеется вексельный курс на Амстердам, на Лондон, теперь и на Гамбург, и на то, что в русских торговых городах имеется масса людей, готовых закупать товары на комиссию{512}».Каждому молодому купцу, — говорит Бюш в другом месте, — хочется вести торговлю с Россией, и он считает достаточным для того, чтобы приступить к этому, провести одно лето там, отправляясь, конечно, в Петербург и заканчивая свое путешествие Москвой. Но этого совершенно недостаточно. Ему необходимо посетить гораздо больше городов и не уезжать из Петербурга до тех пор, пока он не научится трудному русскому языку для того, чтобы он мог внутри страны собственными ушами слышать и самостоятельно разузнавать все, что ему нужно знать. В стране ведь сидят те люди, от которых он должен добыть себе барыш. Он должен ознакомиться с их жизнью и образом мысли, не довольствуясь обедом в Петербурге у людей, которые, конечно, готовы выполнить его поручения по продаже товаров. В особенности ему следовало бы изучить русское законодательство о кредите, как оно ни неудовлетворительно, и сложный ход вексельных операций, совершаемых из России»{513}.[37]
В рассматриваемую эпоху в Западной Европе комиссионная торговля была широко распространена. Уже раньше торговые фирмы стали нанимать специальных служащих, факторов, которые посылались с различными поручениями в другие местности для закупки и сбыта товаров, взыскания долгов и т.д. Позже такого рода поручения они начали давать посторонним лицам, не состоявшим у них на службе. Первоначально это носило случайный характер, и такие поручения выполнялись больше из любезности. Но с течением времени образовался специальный промысел, появились лица, которые занимались таким представительством, большей частью в дополнение к другим профессиям — к торговле за собственный счет, к банкирским и экспедиторским операциям.
Такими комиссионерами и являлись в большинстве случаев иностранцы, приезжавшие в Россию и поселявшиеся в Петербурге, Риге, Архангельске и других городах; к ним присоединялись и местные остзейские купцы в прибалтийских городах, которые также являлись комиссионерами иностранных фирм. «Грустно истинному патриоту видеть эту массу торговцев, почти не имеющих собственного капитала и стригущих наш народ, отнимая барыш, — говорит один современник, — который по справедливости принадлежал бы нам, если бы мы могли выйти из своего летаргического сна и работать для собственного блага»{514}.
Как указывает Вирст, «вывозный торг нашими домашними продуктами есть почти совсем торг комиссионный, который в вывозных местах государства производится (иностранными) купцами, получившими на то препоручение от корреспондентов своих и чужих краев. Закупка продуктов внутри государства находится в руках российских купцов, которые на свой собственный счет закупают сии продукты в свозных пристанях и в тех местах, где они производятся»{515}. Русские купцы комиссионными операциями совершенно не занимались, ибо таким доверием со стороны иностранцев они не пользовались, в лучшем же случае они вели торговлю с Западом за собственный счет. Отдельные такие русские фирмы имелись к концу века в Петербурге, Москве и Архангельске, и благодаря своим значительным капиталам они пользовались большим кредитом за границей. Правильным и добросовестным ведением дел они приобретали полное доверие; однако, прибавляет Шторх, такие купцы составляют исключение, и отсутствие этих качеств является наибольшим препятствием к развитию непосредственной торговли русских с иностранными государствами{516}.
Бессилие русских купцов и необходимость пользоваться долгосрочным кредитом у иностранцев, ставившая их в зависимость от последних, обусловливались их «некапитальностью» и невозможностью найти кредит в других местах. Еще в царствование Алексея Михайловича А. Л. Ордин-Нащокин, «один из первых политико-экономов на Руси», как его называет В. О. Ключевский, усматривая причину того, что «русские люди в торговле слабы друг перед другом» по недостатку капиталов и кредита, создал в лице земской избы в Пскове ссудный банк для выдачи ссуд маломочным посадским; последние должны были объединяться с прожиточными людьми в товарищества в целях закупки русских вывозных товаров и поддержания высоких цен на них. Однако под влиянием московских бояр и приказных, усмотревших в попытке Нащокина недопустимое новшество, царь Алексей отменил последнее. Сто лет спустя в Екатерининской комиссии 1767 г. было обращено внимание на необходимость учредить лля пользы коммерции по губерниям и провинциям из хороших денег банки для купечества, из которых давать взаймы нужные купечеству суммы с указными процентами на 5 лет за магистратским одобрением и верными поруками{517}. Позднее (в конце XVIII ст.) в «Особенном собрании», рассматривавшем причины «низкости» вексельного курса, указывалось на отсутствие кредита как на один из моментов, вызвавших «унижение» его, и признавалась необходимость учредить купеческие банки. В одном «примечании» высказано пожелание устроить их в обеих столицах, как и в губерниях, из коих товары идут к портам, и ассигновать для них 2 млн. руб. В другой записке банки проектируются только в Петербурге и Москве, но не с двумя, а с 12 млн. капитала, причем они должны дисконтировать купеческие векселя, имеющие «кредит и особое доверие», и также принимать в залог доставленные к порту товары. Другие депутаты, впрочем, довольствуются предложением выдачи купцам ссуд из учрежденного в 1786 г. заемного банка, который должен был «подать благотворительное вспоможение подданным, а наиначе дворянству». Этот кредит должен был открываться под заклад товаров, которые не только привезены к портам, но и «складены» в таможенные амбары, дабы они были «состоящими под таможенным ведомством»{518}.
Коммерческий кредит в эту эпоху совершенно отсутствовал. Учрежденный в 1754 г. «Банк для поправления при Санкт-Петербургском порте коммерческий и купечества» не привел ни к чему: «Следствие весьма мало соответствовало намерению, и банковые деньги остались по большей части в одних и тех же руках, в кои розданы с самого начала». Более успешно развивались операции возникшего в 1757 г. «Медного банка», но для получения у него денег требовалось много хлопот и времени, и установлено было крайне стеснительное для вкладчиков условие в виде заявления о возврате вклада за год вперед. При Екатерине II появились различные кредитные учреждения (Сохранные и Ссудные казны, Приказы общественного призрения, Государственный заемный банк), но они открывали кредит дворянству, а не купечеству{519}.
Впрочем, и в Германии и в Австрии банков до конца XVIII ст. почти не было, поскольку же они существовали, они имели в виду снабжение деньгами государства и землевладельцев, но не купцов{520}. Последние в огромном большинстве случаев вынуждены были довольствоваться кредитом (покупкой в кредит товаров) у других, располагавших большими капиталами коммерсантов; роль последних играли у нас иностранцы.
И другой столь важный для распространения «коммерции» институт — вексель — входил у нас в жизнь весьма медленно. О векселях у нас упоминается уже в XVII ст., но это были, по-видимому, иностранные векселя; боярский приговор 1697 г. запрещает принимать их в таможне. Напротив, о составленных в России векселях идет речь в указе 1710 г., который запрещает родителям, помимо Адмиралтейского приказа, пересылать деньги детям, обучающимся за границей, посредством векселей, ибо не следует снабжать деньгами этих детей, «живущих на воле и гуляющих, а учения принимающих мало» по причине «великого числа денег». Два года спустя последовал указ о переводе денег векселями для нашей армии, находившейся в Пруссии{521}.
Таким образом, вексельное обращение, хотя и «на одном обыкновении основанное», существовало еще до издания вексельного устава 1729 г., что признается и в предисловии к последнему. В России «хотя перевод денег из казны и у партикулярных людей чрез векселя есть, однакож не в таком действии и почтении», как в других странах, потому что не было «особливого» вексельного права, и по этой причине деньги возили «более натурою», «в коих провозах» излишние расходы и опасности получаются, «и самым делом в пути от воров и разбойников грабительства и убийства чинятся». Поэтому-то «для пользы и лучшего распорядку в купечестве» «сочинен и выдан вновь» вексельный устав — «ради того, что в европских областях вымышлено вместо перевозу денег из города в город, а особо из одного владения в другое, деньги переводить чрез письма, названные векселями, которые от одного к другому даются или посылаются и так действительны есть, что почитаются наипаче заимного письма и приемлются так, как наличные деньги, а за неплатеж штрафуются многими пред займом излишними процентами»{522}. Выгода пользования векселями усматривалась как в том, что «уберегаются излишние иждивения» (расходы), так и в том, что «отвращаются пропажи», а «негоцианты» получают «себе прибыль и разживаются», самое же главное — «прекращается серебра и золота вывоз»{523}.
Вексельный устав, составленный по немецкому образцу и даже напечатанный одновременно по-русски и по-немецки, содержит все характерные особенности европейского вексельного права того времени{524}, в том числе и появившийся на Западе лишь в течение XIX ст. (во Франции, в сущности, только в 1673 г.) вексельный индоссамент, т.е. передаточную надпись, делаемую позади векселя «на хребте» (in dorso — откуда и название), «которая уступка по вексельному стилю называется подпись». Она дает возможность пользоваться векселем в качестве платежного средства, реализовать указанную в нем сумму до наступления срока платежа, причем устав 1729 г. — в отличие от различных иностранных законов того времени — не ограничивает числа индоссаментов на векселе{525}.
Вексельный устав 1729 г. имеет в виду, в сущности, только купцов и казну (гл. I — «о настоящих купеческих векселях», гл. II — «О векселях на казенные деньги», гл. III и последняя, — «Формы или образцы внутренних векселей с толкованием»). В нем не ограничено право обязываться векселями: «Понеже сей вексельной устав хотя для купеческих векселей есть, однакож когда кто из воинских, статских, духовных или иных чинов сам себя привяжет с купечеством в переводе денег векселями» и т.д. (гл. I, ст. 38). Речь, следовательно, идет все же о сделках лиц других сословий, заключаемых ими с купцами, о выдаваемых последними векселях. И в этих случаях по делам о векселях велено «удовольство чинить в ратушах и таможнях… понеже купцам несносное есть потеряние и повреждение купечества, когда им на других чинов просить в тех местах, где те люди ведомы, и доля того кто из таких не хочет себя подвергать под суд ратушной и таможенной, тот да не дерзает сам себя векселями и другими письмами под образом векселей с купечеством привязывать или неисправным себя показывать». Указом 1740 г. подтверждено правило ст. 38 устава 1729 г. в том смысле, что векселя могут брать только купцы или разночинцы у купцов и то только для перевода денег в другие места, во всех же прочих случаях разночинцы обязаны пользоваться купчими крепостями. Далее рядом указов запрещено было обязываться векселями людям боярским, крестьянам и ямщикам (1749 г.), дворовым крестьянам (1751 г.), крестьянам всех наименований, так как они попадают в сети ростовщиков (1761 г.){526}.
По смыслу устава 1729 г., и дворяне не могли между собой обязываться векселями (а только купцам). Но в Екатерининской комиссии 1767 г. многими депутатами указывалось на необходимость дозволить им это, так как при отсутствии такого права помещики отдают свои деньги дворянам и иным лицам под именем купцов и точно так же от заемщиков получают векселя не на свое имя, а на имя какого-нибудь купца, а отсюда получаются злоупотребления и возникают тяжбы{527}. Однако последующими указами выдача векселей дворянами, напротив, еще более была стеснена ввиду усиления их задолженности и разорения{528}.
По мнению Г. Ф. Шершеневича, векселя, несмотря на очевидное удобство, туго входили даже и в быт торговый{529}. На первый взгляд это не совсем вяжется с теми многократными упоминаниями о векселях, которые мы находим в Екатерининской комиссии 1767 г. В комиссии был прочитан вексельный устав, и в речах депутатов, участвовавших в ней, вопросу о векселях отведено весьма видное место; депутаты постоянно возвращаются к этой теме. С другой стороны, однако, в то время, как, согласно вексельному уставу 1729 г., векселю придан бесспорный характер и подписи в нем не нуждались в удостоверении, члены комиссии желали изменить эту столь характерную для векселя черту. По мнению депутата от города Углича, необходимо, чтобы всякие векселя были свидетельствуемы, и это следует поручить публичным нотариусам. Депутат от харьковского дворянства предлагает писать векселя в губернских канцеляриях и других правительственных местах с верными поруками и записывать их в книгу. Представитель от кашинского дворянства не только присоединяется к мнению о том, что векселя должны быть писаны в присутствии нотариуса, но требует, чтобы нотариус еженедельно давал о них отчет конторе государственного банка; мало того, они должны даже печататься в газетах на всеобщее известие. Депутат от дворян Данковского уезда подвергает подробному анализу вексельный устав и высказывает целый ряд пожеланий о протесте векселей, о взысканиях и т.д., причем и он находит, что для большей верности векселя должны быть явлены для записи в уездные или полковые канцелярии{530}.
Правда, речь идет здесь о векселях, которыми обязываются дворяне, но все же стремление заменить в видах устранения подлогов упрощенный порядок выдачи векселя, ему свойственный, столь сложным, как явка у нотариуса, составление в правительственных местах, представление поручителей, публикация, едва ли свидетельствует о том, что вексель вошел в обиход. Все это, скорее, указывает на то, что он являлся в то время еще слишком культурным для нас инструментом или, во всяком случае, что для дворянства он совсем не подходил.
Что касается пользования векселями в области внешней торговли, то, по словам Бюша, писавшего в конце XVIII ст., Россия принадлежит к числу тех стран, в торговле с которыми купцу не может помочь ни вексель, ни банкир, и туда возможно лишь пересылать деньги наличными или же необходимо купцу везти их с собой. Торгуя с Архангельском, — прибавляет он, до сих пор было выгодно, хотя и не являлось необходимым, посылать туда деньги наличными на Петербург, поручая их лицам, закупающим по распоряжению купца товары внутри страны{531}.

Комментарии и пинги к записи запрещены.

Комментарии закрыты.