Внутренняя торговля в XVIII ст

.

Не только в области внешней, но и во внутренней торговле российское купечество играло сравнительно незначительную роль». Мы должны принять во внимание, — заявляет депутат от однодворцев Елецкой провинции Давыдов, — что лиц купеческого сословия, по обширности Российского государства и сравнительно с другими сословиями, находится весьма мало и ему даже невозможно вступать во всякий мелочной торг, хотя оно и делало неоднократные тому опыты. Известно, — прибавляет он, — что во многих городах купцы не только не производят торга, но и даже ни одной души не состоит записанными в последнюю ревизию, а торгуют в этих городах всякими мелочными и необходимыми товарами.

Обитающим в Уфимском и Ксетском уездах народам приходится довольствоваться торговыми операциями между собой, помимо купцов; разъезжают по уезду с торговыми целями и оренбургские и уфимские казаки. Если бы в этом обширном уезде было запрещено жителям заниматься торговлей и это право предоставлено было одним купцам, то «из этого последует народное отягощение», ибо уездные жители не могут иногда дождаться купца в течение целого года для сбыта ему своих продуктов».
Здесь мы имеем перед собой обширную непроезжую окраину с редким населением и с крайне малочисленным купеческим классом, область, мало сообщающуюся с другими частями государства, но производящую обмен продуктами в своих пределах, обмен, совершаемый казаками и крестьянами помимо купцов.
Но и депутат от Олонецкого уезда, лежащего на другом конце государства, рассказывает, что купцы, ввиду отдаленности от селений и трудности проезда по дурным дорогам, особенно в погостах, которые находятся один от другого на расстоянии более 500 верст, не приезжают в города для покупки сельскохозяйственных продуктов.
Представитель от главной над таможенными сборами канцелярии граф Миних присовокупляет к этому, что многие купцы «или за недостатком капитала, или не имея знания и доброго поведения, почти совсем не упражняются в торговле, а употребляют себя на самые низкие работы или утопают в пороках». С другой стороны, «приманчивая прибыль и способность употреблять в оборот свои деньги суть причиною, что люди иного звания, но имеющие качества, противные вышеописанным, вошли в торговлю. Я говорю здесь о крестьянах, которые в продолжение почти ста лет, невзирая на все обнародованные в разные царства запрещения, не переставали производить торговлю и быть в оной заинтересованными на весьма значительные суммы». «Сему-то умножению капиталов и искусству своих новых участников» он приписывает «по большей части расширение русской торговли и нынешнее цветущее ее состояние»{532}.
Есть такие города, сообщает депутат от г. Зарайска, в которых нет вовсе купечества. Уфимский уезд, говорит другой депутат, населенный разными племенами, так обширен, что если проехать от одного до другого конца его по прямой линии, то получится около тысячи верст. Между тем в Уфимском уезде, кроме городов Уфы и Табынска, которые находятся на расстоянии 90 верст один от другого, нет нигде ни торгов, ни ярмарок. Притом в обоих городах купечества весьма мало, да и то «вовсе не капитальное». В состоянии ли какой-нибудь уфимский купец, при небольшом капитале и обороте, «удовольствовать всех живущих в Уфимском уезде народов» потребными им товарами?
На недостаточность купеческого класса по сравнению со значительностью оборотов и на отсутствие купцов во многих городах указывают и другие депутаты. Так, например, оказывается, что из одного Ливенского уезда, не говоря уже о других местностях Воронежской и Белогородской губерний, вывозится ежегодно на продажу до ста и более тысяч четвертей хлеба. В Елецкой провинции хотя и есть купечество, но заготовляемый в столь большом количестве хлеб не только в провинции, но и во всей губернии не мог бы найти себе сбыта. Крестьяне и везут его по рекам в Орел, Калугу, Мценск и на Гжатскую пристань, откуда хлеб отправляется в Москву, Петербург и другие местности. «Извольте же, высокопочтенное собрание, — прибавляет депутат, — представить, что последует, если этому ходу дела будет дано противоположное направление? Где, кроме показанных мест, земледельцы могут продать такое множество хлеба и прочих продуктов, когда в Ливнах нет ни одного купца, а живут почти все те же земледельцы?»
Неудивительно при таких условиях, если внутренняя торговля находилась в руках крестьян, как и однодворцев, казаков, татар и других групп преимущественно сельского населения.
Крестьяне не ограничиваются сбытом собственных произведений, а, разъезжая по разным местам, скупают лен, пеньку, холст, сукна, овчины, скот, вплоть до таких предметов, как шелк или бумага, и затем перепродают их по торжкам и ярмаркам и даже в городах, притом не только оптом, но и в розницу. Отправляясь в другие местности и переезжая из села в село на еженедельные торги, они скупают у своей братии сельскохозяйственные продукты и затем сбывают уже их купцам. В Нижегородской губернии, где находились такие «знатные села», известные уже в те времена своими промыслами, как Лысково, Павлово, Ворсма, Мурашкино, на многочисленных торгах и ярмарках крестьяне сбывали кузнечные, слесарные и оловянные изделия, платье, шапки и рукавицы, всякого рода обувь и конскую сбрую (хомуты, узды, шлеи), кожи, деревянную посуду, как и хлеб, соль и другие съестные припасы.
Крестьяне вступают и в «большие торги». Скупая товары, они приобретают значительные капиталы и «усилились подобно купцам». Они ездят на Макарьевскую и Ирбитскую ярмарки, провозят товары в дальние сибирские города, как сухим путем большими обозами, так и на судах от Тобольска через Томск до Иркутска и за Байкал до Селенгинска и Якутска. Они продают и меняют товар на товар в городах и на заводах, по селам и деревням всякого звания людям, оптом и в розницу, «без всякого опасения». На вырученные деньги они закупают меха — соболей, песцов, бобров, лисиц камчатских, белку, горностая — и, возвращаясь с этими купленными товарами, продают и меняют их в таком большом количестве, что их операции превышают обороты купцов.
Они ведут, следовательно, торговлю не одними сельскохозяйственными продуктами, но и привозимыми из дальних местностей, из Сибири пушными товарами, торговлю в крупных размерах, производимую на больших расстояниях.
В восточных губерниях имеется много крестьян, как и местных жителей — татар, которые, разъезжая по уездам и городам и даже посылая от себя приказчиков, закупают не только кожи и овчины, сало, воск и мед, но также иностранные товары, как, например, голландские сукна кармазинные и полукармазинные, шелковые материи, краски, и все это везут в особенности на Оренбургскую и Троицкую ярмарки. Ввиду значительности своих капиталов они «удовольствованы» в гостиных и меновых дворах лучшими лавками; им принадлежат «со въезда азиатских народов у ворот первые лавки», и «тех азиатов они удерживают при своих лавках и не допускают к другим внутрь».
В широких размерах и не одними только сельскохозяйственными продуктами они производят торговлю и в других местностях.
Так, например, в Балахнинском уезде Нижегородской губернии в селе Городец, где каждую субботу производятся «знатные» торги, крестьяне, не имея пахотной земли, продовольствуются ведением «купеческого промысла», покупают и продают как русские, так и иностранные товары — персидские и иные шелковые ткани. Они торгуют по Волге хлебом и рыбой в значительных размерах, строят лодки и даже большие суда и отправляют на них товары в Санкт-Петербург, Астрахань и другие города. Крестьяне отвозят хлеб, пеньку, лен, холсты и сукна, мед и воск и предметы животноводства (масло, сало, мясо, кожи) даже к портам и вывозят их за границу; или же от имени купцов и по их письмам крестьяне торгуют не только русскими товарами при портах, но и иностранными внутри России{533}.
Таким образом, крестьяне не ограничиваются сбытом оптом и в розницу, на ярмарках и в городах, русских сельскохозяйственных продуктов или изделий кустарных промыслов, закупаемых ими, но производят во многих случаях и такие операции, которые во всяком случае считались недозволенными им: сбыт иностранных изделий внутри страны, торговля с восточными народами, доставка русских товаров к портам и даже экспорт последних за границу. Наблюдая эту широкую деятельность крестьянского населения, многие авторы (Бюш, Шторх, Бюшинг) говорят о «большой склонности русского населения к торговле» — только в этом смысле можно понимать их слова.
Депутат Екатерининской комиссии Миних был прав, говоря, что крестьяне в продолжение ста лет, несмотря на все запрещения, не переставали заниматься торговлей «и быть в оной заинтересованными на весьма значительные суммы».
Запрещение такое мы находим еще в Соборном уложении 1649 г. В нем (гл. XIX) устанавливается прежде всего обязанность для всех занимающихся торговлей приписываться к посадскому тяглу. «А которые всяких чинов люди на Москве ем-лют государево денежное и хлебное жалование и лавки за собою держат, и найму ют, и всякими промыслы промышляют, опричь стрельцов: и тем людем быти по-прежнему в своих чинех и служити государевы службы с государева жалованья. А с торговых со всяких промыслов быти им в тягле в сотнях и в слободах и в ряд с черными людьми подати давати, а службы никакой тяглой не служить; а кто не похочет в тягле быти, и тем людем лавки свои продать государевым тяглым людем» (ст. 4). Эта обязанность «в тягле быти» распространяется и на пушкарей, затинщиков, воротников, каменных плотников и кузнецов, которые «сидят в лавках и всякими торговые промыслы промышляют» (ст. 12).
Исключение сделано только для стрельцов, казаков и драгун, которым «с торговых своих промыслов платити таможенные пошлины, а лавок оброк, а с посадскими людьми тогда им не платити и тяглых служеб не служити» (ст. 11). Напротив, для крестьян исключение установлено в другом направлении — они вообще торговлей заниматься не могут, записываться в тягло им не разрешается. «А будет у тех пашенных крестьян на Москве и в городех есть лавки и погребы и соляные варницы: и им те лавки и погребы и варницы продать государевым тяглым людем, а впредь лавок и погребов и варниц опричь государевых тяглых людей никому не держати» (ст. 5){534},[38].
Крестьянам дозволяется только наравне с приезжими людьми и с иностранцами временно приезжать в города и продавать товары оптом из гостиных дворов. «А чьи крестьяне учнут к Москве и в городы приезжати из уездов со всякими товары: и им те товары продавати по вольным торгом бесценно, на гостине дворе с волов и стругов, а в рядах лавок не покупати и не наймовати» (ст. 17).
Это положение изменяется только при Петре. В 1699 г. было дозволено записываться в купечество казенным, патриаршим, монастырским и помещичьим крестьянам, желавшим жить в Москве ради торговли; а в следующем году вышел указ о взятии в посады крестьян, которые живут в городах на тяглых землях, занимаются торгом и тягло платят, и о запрещении городских промыслов тем, которые в посады записаться не пожелают. В 1711 г. Петр приказывает Сенату «денег как возможно собирать», а также — ради этой фискальной цели — «буде подлинно купецким людям никакого препятствия и обиды в торговых их промыслах от того не будет», то позволить «всякого чина людем торговать всеми товары везде невозбранно», «точно с такою ж пошлиною, а вместо десятой деньги по пре-порции с торгов класть». В том же году последовало уже безусловное разрешение «всякого чина людем» торговать везде «своими именами». Из последнего видно опять-таки, что причиной являлись фискальные соображения, ибо, не имея права торговать «своими именами», крестьяне в особенности вели торговлю на имя купцов и не платили соответствующих сборов{535}.
Таким образом, Петр дал возможность сельским жителям селиться в городских посадах, заниматься торговлей и переходить в купцы. «Беломестцам и дворцовым крестьянам, которые на Москве торгуют всякими товары в лавках, платить с тех своих товаров десятую деньгу и подати с посадскими людьми в ряд». Не только крестьяне, но и дворяне могут заниматься торговлей; если кто из младших детей дворянских фамилий захочет идти в купеческое звание или в какое знатное художество, говорится в указе 1714 г., то им сего в бесчестье не ставить. Запрещена была торговля только военным. Регламентом главному магистрату все регулярные граждане городов были в 1721 г. разбиты на три гильдии, причем к первой отнесены банкиры, знатные купцы, имеющие значительные отъезжие торги или торгующие разными товарами в рядах, а также лекари и аптекари, шкиперы, ювелиры, живописцы; ко второй гильдии — торгующие мелочными и харчевыми товарами и ремесленники; третий же разряд, который не назван гильдией, составляли чернорабочие и иные наемники, которые хотя и почитаются гражданами, но нигде «между знатными и регулярными гражданами не счисляются». Главный магистрат должен был «ведать всех купецких людей», чтобы «рассыпанную сию храмину паки собрать»{536}.[39]
Вместе с введением подушной подати для крестьян в размере 80 коп. с души обложены были и городские обыватели по 40 алтын с души. Однако и в том и в другом случае это был лишь средний оклад, который множился на количество душ той или иной категории, и затем полученная сумма развёрстывалась между ними, в зависимости от степени зажиточности плательщиков: «А им верстатися между собою городами по богатству». В гильдиях старосты должны были с согласия всех граждан уравнивать подушный сбор, «по рассмотрении каждого гражданина в пожитках состояния, самою сущею правдою, без лицеприятия, — чтоб пожиточные'к посемейные облегчены, а средние и бедные семьянисты отягчены не были, — дабы в том никому, а наипаче бедным людям обиды излишние и, сверх возможности, тягости не было»{537}.
Упомянутые подушные деньги в 80 коп. с души крестьяне обязаны были платить и в случае перехода их в посад, переход же самый допускался свободно для всех крестьян — «вольно, чьи 6 ни были», но под условием, чтобы торговые обороты их составляли не менее 500 руб., а если они везут товары к Петербургскому порту, то не менее 300 руб. Мало того, даже беглые крестьяне, если они, долгое время пробыв в посаде, оказывались помещичьими и дворовыми людьми, хотя и наказывались кнутом за утайку своего звания, но не отдавались обратно прежним владельцам, а записывались в посад, если они производили торги на указанные суммы в 300 и 500 руб.{538}
XVIII ст. можно найти много примеров зачисления отъезжих к портам торговцев не в первую гильдию, как следовало по регламенту, а во вторую и даже в третью, очевидно исходя из состоятельности. Городовое положение 1785 г. принимает этот принцип: к первой гильдии отнесены купцы с капиталом в 10—150 тыс. руб., ко второй — с капиталом в 5—10 тыс. и к третьей — с капиталом в 1 — 5 тыс. Впрочем, оно комбинирует этот принцип «пожиточности» все же с делением по характеру торговли: к первой гильдии отнесены занимающиеся как внешним, так и внутренним торгом, ко второй только внутренним, к третьей мелочные торговцы.
Но крестьяне, по общему правилу, предпочитали жить по-прежнему у себя в деревнях и не нести посадского тягла. Могли ли они в этом случае заниматься торговлей? На это еще указ 1700 г. отвечал: торгующих или имеющих кожевенные и иные промыслы крестьян «взять в посады, а которые крестьяне не похотят, и им никакими торгами нигде не торговать и промыслов никаких не держать, и в лавках не сидеть, а жить им за помещиками». А в указе 1722 г. прибавлено: «А которые живут в деревнях, тем товары продавать в города градским посадским, а самим в городах и слободах не торговать; также таких в пристани морские не допускать торговать, ежели в посад не запишутся»{539}.
Следовательно, если крестьянин не записался в посад, то он не мог ни торговать в городах и слободах, ни держать лавок, амбаров, погребов и промышленных заведений, ни «ездить» к портам. Дозволялось только, как это было установлено еще Соборным уложением, продавать товары на гостином дворе с возов и стругов, но только оптом городским посадским.
Указом 1745 г. запрещалась торговля и во всех слободах и селах, расположенных «в ближнем от городов расстоянии». А в таможенном уставе 1755 г. (гл. X, п. 4) говорится: «Крестьянам позволяется в знатных селах и деревнях, состоящих по большим дорогам и не в ближнем от городов расстоянии, ради проезжающего народа и их необходимых крестьянских нужд, по приложенному при том пункте реестру (в него входят посуда, земледельческие орудия, одежда, сбруя, домашняя утварь и т.п.) мелочными товарами торговать… а кроме тех товаров другими, також в городах и слободах городских и кои слободы и селы расстоянием не далее пяти верст, отнюдь не торговать под конфискованием всех таких неуказанных товаров»{540}.
Что касается дворян, то, согласно тому же таможенному уставу 1755 г. (гл. II, п. 9), им разрешается продавать только «домашние свои товары, которые в собственных их деревнях у них и у крестьян их родятся и за домовными расходами бывают в остатке, а не скупные у других». Продавать их помещики могут «в тех городах, в которых те их деревни» находятся, но могут «на продажу везти и в другие города» и в обоих случаях сбывать и в розницу. Наконец, им дозволяется отправлять эти свои произведения «в морские российские пристани и на государственную границу, в том запрещения им [не] чинить», но только в этом случае «продавать их оптом, кому они похотят, а врознь отнюдь не продавать, под опасением конфискации»{541}.
Таким образом, помещикам, в сущности, давалась возможность как торговать в городах повсюду оптом и в розницу, так и отправлять товары к портам и сбывать их оптом, и устанавливалось только одно ограничение — чтобы это были продукты, которые у них «родятся», а не покупные.
Купцы всем этим были весьма недовольны — не только широкими правами, предоставленными дворянам, но еще в гораздо большей степени тем, что лица других сословий, в особенности крестьяне, вопреки запрещению им торговать, раз они не записались в купечество, все-таки производили торговлю в значительных размерах.
Их взгляд выражает Посошков, когда в 1724 г. пишет: «Бу-де кто коего чина нибудь аще от синклита, или от офицеров, или от дворянства, или из приказных людей, или церковные причетники, или и крестьяне похотят торговать, то надлежит им прежний свой чин отставить и записаться в купечество, и промышлять уже прямым лицом, а не пролазом и сякие торги вести купечески с платежом пошлин, и иных каких поборов с купечества, равно со всем главным купечеством, и без согласия купеческого командира утайкою по-прежнему, воровски ничего не делать».
Особенно интересовал его крестьянский торг, по поводу которого он говорит: «А буде кой крестьянин может рублев на сто торговать, тот бы чей ни был крестьянин… то бы записался в купечество… а уже пахоть ему не пахать, и крестьянином не слыть, а слыть купеческим человеком и надлежит уже быть под ведением магистратским». Вообще же говоря, «крестьяне знали бы свою крестьянскую работу, а в купеческое дело ни мало не прикасались бы». «А буде кой крестьянин и богат, то бы он пустоши нанимал, да хлебом насевали, тот излишний хлеб продавал бы, а сам у них крестьян у иных крестьян ни малого числа для прибыту своего не покупал бы». В последнем и заключалась вся суть. Раз он «не взят в купечество», то и не должен «вступаться» в него, скупать у других товары, «а буде купит хотя одну осьмину, а кто… пришел в таможню, известит, то у того торгаша взято будет штрафу сто осьмин, а кто о том донесет, дать десять мин»{542}.
Если «посторонних торговцев», в особенности из крестьян, «не унять, то весьма обогатитись купечеству невозможно и собранию пошлинной казны умножиться не от чего будет». Эта точка зрения, высказываемая Посошковым, проходит красной нитью и через доклады депутатов от городов в Екатерининской комиссии 1767 г.
Российское дворянство, заявляет депутат от купечества Рыбной слободы (впоследствии Рыбинска), приняло уже положение, которого лучше и нельзя желать. Оно пожаловано вольностью, пользуется многими другими преимуществами, владеет деревнями. Поэтому и купечество, полагая свою надежду на высочайшие щедроты, уповало, что и оно не останется без милостивого призрения и получит способы к поправлению бедного своего состояния, а через то избавится от стыда перед счастливыми европейскими купцами. Но вместо ожидаемого поправления русскому купечеству готовится большое отягощение, как будто оно не чуждо для государства. Вместо того чтобы в силу указов Петра Великого утвердить за купечеством его права и вольности, многие депутаты, напротив, предлагают, чтобы как благородному дворянству, так и крестьянам предоставлено было пользоваться купеческим правом, отчего купечество неминуемо придет в разорение, а с этим и коммерция в совершенный упадок. Ибо хотя ныне крестьянам и разночинцам и запрещено по закону торговать, но, несмотря на это, купцы терпят от них много обиды и помешательств. Что же будет тогда, когда законом всякому дозволено будет торговать?
Дворянству, по общему мнению, торговать неприлично и званию его несвойственно, заявляет другой депутат от городов, равно как и крестьянам и разночинцам. Эти последние должны упражняться единственно в земледелии и рукоделии и продавать только то, что производится их хозяйством, а не перепродавать, что принадлежит одним только купцам{543}.
Депутаты приводят слова из «Наказа» Екатерины II, что «земледелие есть первый и главный труд, к которому поощрять людей должно» (ст. 313), ибо «не могут быть там ни искусное рукоделие, ни твердо основанная торговля, где земледелие в уничтожении или незначительно производится» (ст. 294). Поэтому «не худо было бы давать награждение земледельцам, поля свои в лучшее, пред прочими, приведшим состояние» (ст. 299). Так поступают, по словам Екатерины, в Китае, где «богдохан ежегодно уведомляется о хлебопашце, превзошедшем всех прочих в своем искусстве, и делает его членом осьмого чина в государстве. Сей государь всякий год с великолепными обрядами начинает пахати землю сохой своими руками» (ст. 298). В «Наказе» же царица «указала всякому сословию присущий ему род деятельности и ни одно из них не должно касаться другим и делать им помешательство». «Земледельцы живут в селах и деревнях и обрабатывают землю… и се есть их жребий» (ст. 358). Напротив, «в городах обитают мещане, которые упражняются в ремеслах, в торговле, в художестве и науках… Сей род людей… от которого государство много добра ожидает, если твердое на добронравии и поощрении к трудолюбию основанное положение получит, есть средний… Оный, пользуясь вольностью, не причисляется ни к дворянству, ни ко хлебопашцам» (ст. 358, 378, 379).
Однако депутаты от крестьян, к которым присоединились казаки и татары восточных губерний и на стороне которых в большинстве случаев стояли и депутаты от дворянства, ибо дворянам выгодна была торговля их крестьян и устройство ярмарок в поместьях, возражали этому «среднему роду людей», что, «пользуясь вольностью», оно не должно создавать другим сортам людей» отягощения, отчего «бедный народ придет в крайнюю скудость и убожество». Это должно случиться, если будет постановлено, чтобы земледельцы продавали все произведения земли купцам гуртом, и им придется, ввиду отсутствия купцов во многих городах, отвозить свои произведения в дальние города, где есть купечество, верст — за двести и более. Раз крестьянам приходится везти свои «домашние товаришки» в город к купцу, то они уже не могут повезти их обратно, а вынуждены отдать их по той цене, какую купец назначит, да еще с просьбами и поклонами. Кроме того, они на возвратном пути вырученные деньги истратят без остатка на себя и на лошадь и таким образом придут со всем своим домом в крайнюю бедность{544}.
Что же получится от этого? Земледелец обязан будет продавать излишки своих продуктов купцу для того, чтобы сей последний мог продать оный другому земледельцу, имеющему в нем нужду, наложив при этом цену по своему произволу (не говоря уже о мере и весах, «устроенных жадностию к прибытку»); но такое действие почесть можно скорее данью, собираемой с общества земледельцев, чем торговлей, приносившей пользу государству. Недопущение торговли привело бы крестьян в «крайнее изнеможение» и было бы несогласно с «натуральным» правом, тогда как при существовании ее земледелец, «не имея в виду запрещения свободно продавать свои произведения, будет прилагать большее трудолюбие для их размножения».
И они ссылались на положение «Наказа»: «Торговля оттуда удаляется, где ей делают притеснение, и водворяется тамо, где ее спокойствия не нарушают» (ст. 317). А государыня, «премудрая отечества мать», желает видеть свой народ «столь счастливым и довольным, сколько далеко человеческое счастье и довольствие может на сей земле простираться».
Указом 1778 г. «О приведении купечества и их торговли в хорошее состояние», со ссылкой на прежние акты, начиная от Соборного уложения, подтверждено запрещение крестьянам торговать в городах или слободах, как и в селах, за исключением лишь знатных сел и деревень, находящихся от городов не ближе пяти верст. Но и доступ к купечеству для них затруднен, ибо для вступления в купечество крестьянин обязан заплатить 1 тыс. руб. за себя и по 500 руб. за детей, в ревизскую перепись вступивших, и кроме того, хотя установлено записывать в гильдии по капиталам от 500 до 1 тыс. руб., но для крестьян этот размер повышен от 1 до 15 тыс.
При этом указ еще считает нужным оправдывать не стеснения, чинимые крестьянам, как можно было бы ожидать, а вообще допущение их к торгу, к записи в гильдии. Исходной точкой, следовательно, является полное устранение крестьян из области торговли, как это было в допетровскую эпоху. Указ становится всецело на точку зрения купечества, рассматривает последнее как замкнутое сословие, резко отделяет город от деревни. А между тем законодатель сам сознает, что «есть ли всех крестьян, здесь и в других местах при торгах обращающихся, вдруг отлучить от торгов и употребить их к свойственной их звания должности, и в купечество не отпускать, оное не только ни малой удобности принести не может, а послужит некоторым упадком в купеческом капитале; ибо весь нажитой здесь крестьянами от купечества капитал должен остаться не в том уже обращении, от которого купечество может пользоваться. Да к тому ж и всякий крестьянин, живучи весьма долговременно при торговых промыслах, не употребляясь нимало к земледелию, не может уже быть столь полезен в крестьянстве, кои от малолетства упражняются в оном».
Казалось бы, из этого пространного объяснения неминуемо следует, что крестьянам вообще не следует препятствовать заниматься торговлей, ибо иначе капитал, нажитый ими, уже не останется «в том обращении, от которого может купечество пользоваться», и во всяком случае не следовало бы столь стеснять запись их в гильдии. Но это была эпоха борьбы города с деревней не только у нас, но и на Западе, там запрещали устройство лавок в городах, у нас — занятие торговлей крестьянам{545}.
Существенную роль играла и внутренняя торговля иностранных купцов. Хотя русское правительство по-прежнему держалось того принципа, что иностранцам полагается заниматься только экспортом и импортом, почему они должны жить в пограничных городах и продавать товары оптом из гостиных дворов, но на самом деле их деятельность вовсе не ограничивалась этими пределами. Торговать вообще дозволялось даже местным жителям лишь в рядах и гостиных дворах, но не в домах; исключение делалось лишь для питей и так называемых нюрнбергских товаров. Ввиду провоза в большом количестве контрабандных товаров из-за границы, что обнаружилось при внезапном обыске у иностранных купцов в 1732 г., жителям Петербурга запрещено было «под потерянием по уставу всех имеющихся товаров и сверх того под опасением телесного и смертного наказания» держать и продавать в розницу какие бы то ни было товары на дому и предписывалось в течение 4-дневного срока перевезти все товары на гостиный двор в лавки.
По этому поводу англичанами было сделано представление, из которого видно, что они в значительных размерах торговали не только оптом, но и в розницу, и притом в своих домах. Английский резидент Рондо указывал на то, что пункты о недержании товаров на дому и о запрещении розничной продажи нуждаются в пояснении, какие именно товары купцам позволяется хранить у себя на дому и какие запрещено продавать в розницу. Купцы не думают, чтобы указ имел своей целью запретить им держать у себя в погребах вина, напитки и другие погребные товары и хранить у себя на дворе громоздкие товары, которые нельзя поместить в амбарах, а именно: уголь, жернова и точильные камни, ящики со стеклами, дерево «лигнумвите» и проч. Многие товары требуют сухого помещения, как то: мебель, зеркала, стенные часы; иные же, например золотые и серебряные сервизы и драгоценные каменья, нельзя держать в амбарах не только из-за боязни похищения, но и потому, что там невозможно выставить их напоказ. Из этого заявления видно, что самыми разнообразными товарами, начиная от угля, жерновов и точильных камней, стекла и дерева, вплоть до часов и зеркал, вещей из золота и драгоценных камней, иностранцы торговали у себя на дому, а вовсе не в гостиных дворах; и притом продавали их не только из амбаров, но также из открытых для публики лавок — об этом свидетельствует указание на то, что они выставляются напоказ{546}. Такие выставки в окнах или в виде особых стеклянных шкафчиков, прикрепленных к стене, составляли в то время новшество не только у нас, но и на Западе, где такого рода реклама в то время впервые появляется, и то только в таких городах, как Париж и Лондон{547}.
Эти выставки нужны были лишь в случае розничной продажи; и действительно, мы узнаем из дальнейшего, что англичане производили розничную торговлю, несмотря на строгое запрещение ее иностранцам. Именно английский резидент указывает на то, что купцы выписывают из-за границы много таких товаров, которые лавочники и простые люди оптом и не покупают, как то: домашние уборы, золотые и серебряные сервизы, алмазы, карманные часы; лучшие вина, водки и иные погребные товары также продаются в Петербурге только лицам, которые покупают их на свой обиход. Имелись, следовательно, магазины, в которых иностранцы продавали в розницу предметы роскоши: дорогие вина и водки, бриллианты, золотые и серебряные вещи, зеркала, стильную мебель (кабинеты), часы стенные и карманные — и часы являлись в то время весьма дорогими вещами, которые не только у нас, но и на Западе носила лишь знать или которыми украшали гостиные{548}.
Любопытно, что русское правительство мирилось с таким нарушением своих постановлений, ибо когда англичане в своей «промемории» признались во всем этом и просили отмены приведенного указа 1732 г., которого они боялись ввиду установленных в нем жестоких наказаний, то им было сообщено, что хотя указ, только что изданный, отменить неудобно, но он на практике применяться не будет. Этим узаконивалась розничная продажа товаров иностранцами из устроенных ими магазинов.
В 1666 г., при заключении русско-английского договора, англичане добивались того, чтобы им дано было право продавать товары друг другу. Русское правительство находило, что этот вопрос касается внутреннего законодательства и в договоре разрешен быть не может{549}. Напротив, в трактате 1797 г. «соглашенось», чтоб подданным обеих сторон (ст. 4) «позволено было держать» товары «в своих домах или магазинах, продавать или менять оптом, свободно и без притеснения, не принуждая их записываться в мещанство того города или места, где они будут жить и торговать» (последнее было установлено Городовым положением 1785 г.)[40].
Георги в своем «Описании Санкт-Петербурга 1794 г». сообщает о том, что «иностранное купечество отправляет единственно торг оптом и по большей части по комиссиям». Но несколькими страницами дальше он прибавляет, что «некоторые из иностранных купцов, кои по состоянию своему удобнее могут отправлять торг в розницу, нежели оптом, достигают намерения своего, записавшись во 2 или 3 гильдию. Многие из них завели находящиеся ныне здесь во множестве английские и французские, немецкие и голландские магазины, сверх того, магазины для женских уборов, модные, мебельные магазины и проч.»{550}.
Вопрос об этих магазинах обсуждался в «мнениях», поданных в «особенное собрание», которое было созвано в 1793 г. в связи с падением вексельного курса. В докладной записке, представленной от имени большинства русских купцов, наряду с предложением пресечь «вкоренившийся» крестьянский торг иностранными товарами, совершаемый «под всякими ложными видами», в качестве «средства» к возвышению курса выдвигается в первую очередь проект запретить мелочную торговлю, производимую «в противность городового положения» иностранцами нерусского подданства; это «злоупотребление» распространилось настолько, что таковые иностранцы, содержа «в домах магазины», подрывают и разоряют природных здешних купцов и мещан. В другом мнении (купца Самойлова) также дается совет «отрешить товарные в домах магазины», принадлежащие нерусским подданным, а заодно запретить иностранцам записываться в российское купечество.
Но какое отношение эти «товарные в домах магазины», столь неприятные русским купцам, могли иметь к вексельному курсу? В мнении купца Девкина говорится о необходимости запретить их «яко гнезда роскоши и мотовства». Роскошь же, читаем в другой записке вологодского купца Большого-Лаптева, «вредна потому наипаче», что оная состоит из таких вещей, «за которые платить не внутри государства, а за море переводить должно», а эти магазины привели к тому, что товары, которые прежде употреблялись в одних только знатных домах, ныне вошли почти во всеобщее употребление. Иностранцы же, получая «чрезвычайный барыш от продажи выписанных по удобному сношению с иностранными фабрикантами на великие суммы ненужных товаров, деньги переводят за море». Таким образом, продажа «прихотных» товаров иностранцами и переход барышей в руки их, а не купцов ведет к отливу звонкой монеты за границу и роняет вексельный курс.
Соответственно этим заявлениям «особенное собрание» в своем заключении обращает внимание на домовые магазины иностранцев с модными товарами, которые не только противоречат Городовому положению и причиняют «великий подрыв всему природному российскому купечеству», но и наносят «непомерный вред государству», увеличивая ввоз иностранных «роскошных и не нужных» товаров. Владельцы их, обогатившись «толь легким образом», наконец уезжают «в свои отчизны» и увозят «безвозвратно все скопленные неправедными способами капиталы» и там «делятся с товарищами своими, кои, живучи за морем, участвовали с ними во всех выгодах и преимуществах, природному российскому купечеству и мещанству высочайше дарованных». Так что снова выступает на сцену «подрыв природному купечеству»{551}.
В этом заключении упоминается о существовании модных магазинов как в обеих столицах, так и вообще в больших городах, где они, очевидно, являлись первыми лавками, открытыми вне рядов и гостиных дворов и устроенными на европейский манер. Как и первые магазины современного характера на Западе, они имели в виду богатую публику, сбывая предметы роскоши, и, вероятно, были изящно обставлены, имели витрины и выставки{552}.

Комментарии и пинги к записи запрещены.

Комментарии закрыты.