Торговля на Балтийском и Черном море. Англия, Голландия и Франция

.

Сие преславное господарство, — пишет Юрий Крижанич о Руси в половине XVII ст., — будуч тако широко и безмерно долго, однакожь от всех стран есть заперто в торгованию. От севера нас пашет (опоясывает) Студеное море и пустые земли. От востока и полудня окружают дивни народы, с коими никаково торгование быть не может… Торгование азовское и черноморское, кое бы сей земле наикорыстнее было, то держат обседено (около сидя, во владении) крымцы… И тако нам остают токмо три от страхов слободна торговища: по суху Новгород и Псков, а на воде Архангельское пристание». Но от последнего выгоды мало — «али к тому путь есть несмерно предалек и трудовен».

Итак, «Русь заперта отовсюд», надо искать новых торжищ, более удобного пути, чем архангельский, незамерзающего выхода к морю. Эту задачу поставил себе Петр. Сначала он пытался «нарядить едно торговище на Дону, супроть Азову, для торгования с турки», как советовал Крижанич{406}. Но несмотря на «учинение некоторых побед над турками» и на завоевание Азова, он все-таки на юге не достиг своей цели и обратил свои взоры на север. Еще в 1655 г. русский купец Петр Николаев в беседе со шведскими послами о перенесении торговли с Белого моря на Балтийское, что шведов (как мы видели выше) весьма интересовало, заявлял, что это легко можно было бы сделать, если бы Карл X уступил царю Ингерманландию, которая королю, дескать, приносит мало пользы, а царь за это отказался бы от своих притязаний на Литву. Конечно, шведы на это не пошли, напротив, по словам русских, «шведский король всякими мерами промышляет, чтобы ему Варяжским (Балтийским) морем всем одному завладеть, а торговых промыслах всем большое утеснение сделать»{407}.
Только завоевание Петром берегов Балтийского моря и основание нового порта — Петербурга положило конец этому состоянию и явилось исходной точкой для нового периода в истории русской торговли. «При самом начале сего благополучного порта, — говорит Чулков в своем «Историческом описании российской коммерции при всех портах и границах», состоящем из 20 огромных волюмов, — как будто некиим проявлением приведен был голландской купеческой корабль в 1703 году осенью, дабы возвратясь возвестил оной Европе, что имел щастие быть при новоначинающемся порте, которой в глазах неприятельских, против всех чаяния, а некоторые желания, основывается, увеличивается и привлечет всю северо-западную коммерцию; что, — прибавляет он — наконец и учинилось»{408}. О сем свидетельствуют Санкт-Петербургские ведомости 1703 года декабря 15 дня тако». В ноябре, сообщается в «Ведомостях», нечаянно зашло в устье Невы направлявшееся, вероятно, в Ниеншанц нидерландское судно с вином и солью, капитан был приглашен к столу Меньшиковым, и ему выдано было 500 золотых червонцев, а матросам по 300 ефимков каждому и обещано при всяком новом приезде капитану по 100 рублей, а в то же время объявлено, что капитан следующего судна получит 300, а третьего 150 дукат, и соответствующее вознаграждение будет выдано и матросам. Капитан назвал свой корабль «Город С. -Петербург» и совершал регулярные рейсы во вновь открытый им порт.
После занятия Дерпта, Нарвы, Ивангорода и, следовательно, всей Ингерманландии в следующем году Петр мог считать себя «начальным» над всем южным побережьем Финского залива, он устроил верфь и адмиралтейство и через посольства объявил иностранным государствам о новой русской гавани. В ответ на «мемориал» об этом, поданный окольничим Матвеевым французскому королю, последовал ответ, что «все московские корабли, которые придут в пристани его королевского величества и которые будут нагружены товарами, родящимися и делающимися в Москве, будут приняты во Франции и почтены как приятельские… и чает его королевское величество, что царь московский даст свои указы для впуску в пристани свои кораблей французских и подданные его учтены будут так же приятельски, как англичане и голландцы»{409}.
Точно так же российский консул граф Каретт, находившийся тогда в Венеции, «постановил купеческий договор между Россиею и республикою генуэзскою; чему объявили также свое согласие купцы ливорнские и неаполитанские», а Меньшиков «с вольным цесарским городом» Любеком «учинил о том же согласие», заявляя именем царя «городу Любеку и всем мещанам и жителям оного коммерции в Балтийском и Северном море не запрещать и корабли их, которые любекими пасами и свидетельствованными письмами снабжены будут, не задерживать и необычайно не осматривать ниже из тех кораблей, какие вещи взяты»{410}.
Однако этих оповещений, как и постройки кронштадтской гавани и гостиного двора на Петербургской стороне (он назывался попросту «трактир Австерия», и Петр туда заезжал на чарку водки), было еще недостаточно для того, чтобы сделать Петербург «великим купеческим магазином». Вследствие затруднительности провоза цены в Петербурге были значительно выше, чем в Архангельске, куда можно было ехать по Двине водным путем, да и купцы русские освоились давно с Архангельском, где рынок был больше, и товары разнообразнее, и сбыт вернее, и не желали менять его на новый, им еще неизвестный порт.
Первое препятствие Петр старался устранить путем соединения Волги с Невой, но эти планы первоначально не привели ни к каким результатам. Позднее заложен был Ладожский канал, но он был закончен лишь в 1732 г. А с привычками купцов Петр боролся обычным своим решительным методом — принуждением. «Понеже начатие сей торговли, — повествует Чулков, — было дело новое и российское купечество вникнуть в оную ни времени, ни случая не имело» и поэтому «попечитель об отечестве» не мог рассчитывать на то, чтобы «российские купцы охотно в сию торговлю вступили, того ради принужденным находился он для их же собственной пользы, — поясняет Чулков, — употребить некоторое принуждение, которое публиковано было имянным его указом» (1713 г.){411}. Велено было из ближних к Петербургу городов к будущей весне товары везти в Петербург, но не в Архангельск «под потерянием своих пожитков», а юфть и пеньку везти в Петербург и из дальних городов; указ этот приказано было объявить по всем городам в церквах и прибить к городским воротам. Самих купцов из внутренних городов переселяли в Петербург. Ни ходатайства русских купцов, ни представления голландцев не могли устранить это приказание. В следующем году Петр разрешил, правда, везти в Петербург всего половину товаров, но в 1717 г. было снова приказано доставить туда две трети и только 1/3 в Архангельск{412}.
Цель была достигнута скорее, чем Петр мог ожидать. Уже в 1718 г. те самые купцы из Новгорода и Пскова, которых пять лет тому назад приходилось силой заставлять направлять часть товаров в петербургский порт, обратились теперь за разрешением везти туда товар полностью. Принуждать их больше не нужно было, они сами охотно выполняли желание Петра. Ввиду этого в 1719 г. обязательная доставка товаров в Петербург была понижена до одной трети, тогда как остальное всякий мог везти куда угодно. Мало того, было сделано распоряжение, чтобы тех из купцов, которых было велено выслать на житье в Петербург, но которых послать не успели, теперь не отправлять, а которые высланы «одинакие и скудные и домов здесь своих не имеют… отпустить в дом по прежнему»{413}. В 1727 г. было отменено всякое стеснение архангельской торговли — туда можно было возить сколько угодно товаров.
Но это уже мало помогало делу — торговля Петербурга растет, торговля архангельская падает. Число посещавших петербургский порт кораблей составляло в 1713 г. 1, в 1714 г. 16, в 1716 г. 33, в 1718 г. 54, в 1720 г. 75, в 1722 г. 119, в 1724 г. 180. Число входивших в гавань Архангельска иностранных кораблей составляло в 1702 — 1705 гг. в среднем 126, в 1706 — 1710 гг. 162, в 1711—1715 гг. 154, в 1716—1720 гг. 142, тогда как в 1721 — 1725 гг. всего 50, а в 1726 — 1730 гг. даже 34. Таможенные сборы, портовые и внутренние, давали в 1711 — 1725 гг. в среднем ежегодно 218 тыс. руб., в 1716 — 1720 гг. 212 тыс., напротив, в 1721 — 1725 гг. упали до 64 тыс., а в следующее пятилетие до 30 тыс. рублей{414}. «Учреждение торговли в Петербурге, — читаем у современника Петра, Фоккеродта, — привело в такой упадок архангельскую, что ныне привозится в Архангельск мало русских товаров, кроме дерева в деле, да еще дегтя, ворвани и прочего, которые добываются на берегах Белого моря и Двины и по их тяжести не перевозятся в Петербург; но еще меньше привозят туда иностранных товаров». А в переведенном с французского руководстве для купцов под названием «Торг амстердамский, содержащий все то, что должно знать купцам и банкирам, как в Амстердаме живущим, так и иностранным», сообщается о том, что «торг Архангелогородской ныне после построения Санкт-Петербурга не столь силен, как он был назад лет около сорока»{415}. Только в 1762 г. Архангельск был вполне уравнен с петербургским портом; в особенности в смысле уплаты пошлин ему были даны те же права и преимущества, ибо, как объясняется в указе, те причины, которыми обусловливалось запрещение привоза к Архангельску некоторых товаров и установление повышенных пошлин, давно отпали. Но эта мера уже не могла помочь Архангельску, не в силах была возродить его, раз Петербург благодаря вновь построенным каналам, соединявшим его с внутренними губерниями, стал наиболее удобной гаванью для вывоза русских товаров, хотя и замерзавшей, но в течение гораздо меньшего срока, чем архангельский порт, и значительно ближе расположенной к Западной Европе.
Не одним только Петербургом, впрочем, выдвинулось Балтийское море и оттеснило на задний план Белое, но и рядом других портов, число которых быстро возрастало. В 1704 г. была завоевана Нарва, в 1710 г. Рига, а по Ништатскому миру Россия владела уже 7 гаванями балтийскими. В 1737 г. был приобретен Гансаль, в 1743 г. Фридрихсгам, к концу века к ним присоединились еще Либана и Виндана, и вместе с Кронштадтом получилось 12 гаваней на Балтийском море — последнее выдвигалось уже одним количеством своих портов.
Крупное значение среди них приобрела Рига, занимающая второе место (после Петербурга) среди балтийских портов. Уже в 1704 г. ее гавань посетило 359 судов, после завоевания города Петром в 1710 г. число это сократилось до 15, но вскоре вернулось к прежним размерам и в 1725 г. достигало уже 388. Петр этому всячески содействовал, приказав подавать себе ежегодно списки товаров, вывозимых из различных местностей России в Ригу, — из них можно усмотреть, что товары доставлялись туда не только из Великороссии, но и из Малороссии. Но еще большее значение имели сношения Риги с Польшей — через нее проходили товары, вывозимые из Польши за море или предназначенные для Польши привозные товары, почему рост Петербурга не мог ей нанести ущерба. Напротив, Петербург в значительной мере поглотил торговлю ряда других балтийских портов, в особенности Ревеля и Нарвы. Ревелю не был дозволен экспорт товаров из внутренних губерний, Нарва получила это разрешение лишь в середине 30-х годов, так что почти все балтийские гавани вынуждены были довольствоваться привозом к ним товаров из близлежащих местностей. Но совершенно убило их запрещение экспорта леса. Оно нанесло ущерб даже Риге и Петербургу, но еще гораздо тяжелее отразилось на Пернове, Нарве и Выборге. В 1761 — 1763 гг. число кораблей, вошедших в порт, составляло в среднем: в Риге 957, напротив, в Ревеле 145 и в Нарве 115, в Выборге и Пернове 80 и 72, наконец, в Фридрихсгаме и Аренсбурге 37 и 34, в Гапсале 7, а во всех балтийских гаванях вместе 1833. Поступление пошлин в этих портах за десятилетие 1730 — 1740 гг. возросло в иностранных деньгах всего с 524 до 540 тыс. талеров, тогда как уплаченных русскими деньгами — с 34 до 180 тыс. руб., т.е. повысилось более чем в пять раз. «Эта в течение немногих лет созданная морская торговля, — говорит Шторх, — у моря и на море, которое до начала этого столетия (XVIII) было совершенно закрыто для русских, является прекраснейшим наследством, оставленным Петром своему народу». В 1773 — 1777 гг. общий оборот торговли на Балтийском море составлял 251/2 млн., в 1793 — 1797 гг. он повысился до 71 млн. руб., причем на первом месте стоял Петербург (в 1793 — 1797 гг. 51 млн.), на втором Рига (12 млн.), гораздо ниже Либава, Ревель, Пернов (3,2 и 1,6 млн.), обороты каждого из остальных 7 портов не достигали 1 млн. руб. Половина внешней торговли сосредоточивалась в Петербурге{416}.
Задача Петра заключалась, однако, не только в открытии России выхода в море, но и в том, чтобы русские использовали этот новый путь, в том, чтобы, как сообщает Фоккеродт, «сделать из своих подданных настоящих купцов и довести до того их, чтобы они отвозили товары и сбывали их в чужих краях не чрез посредство других мореплавательных народов, а за собственный счет и на своих судах»{417}. Но этой цели не достигли ни Петр, ни его преемники: торговля между Россией и Западом сосредоточивалась по-прежнему в руках иностранцев.
Русское судоходство и судостроение поощрялось теми же мерами, которые практиковались в то время во всех странах, содержались во всех навигационных актах, начиная с их родоначальника — акта, изданного Кромвелем. При Петре русские товары, вывозимые на русских судах, уплачивали третью часть установленных пошлин. Последующими тарифами, как и тарифом 1782 г. (ст. 15, 16), было установлено, что русские подданные, привозящие товары на собственный счет на русских судах, на которых не менее половины (2/3) матросов состоят из русских подданных, подлежат всего ¼ пошлины; при выводе в этом случае с них взимается ¾ пошлины, причем им дозволено платить не талерами (как предписывалось иностранцам), а русскими деньгами[25].
Несмотря на эти льготы, русское судоходство первоначально не обнаруживало никаких успехов, ограничиваясь перевозкой товаров между балтийскими портами (малым каботажем), хотя и тут судов не хватало: в 1745 г. было разрешено даже крестьянам держать суда для транспорта товаров между Ригой и Петербургом, но их было так мало, что когда в 1759 г. необходимо было снабдить провиантом русскую армию, находившуюся в Пруссии, то пришлось зафрахтовать 263 шведских корабля, прибывших с балластом в Петербург. «Наши торги с иностранными народами, — заявляет автор одного «Рассуждения о Российской торговле 1726 г.», — поныне производятся за море по большей части чрез чужие руки и на чужих судах»{418}.
В последней четверти XVIII ст. русский торговый флот увеличился. В 1773 — 1777 гг. в среднем ежегодно все порты посещало 227 русских судов, однако среди них было всего 12 — 15 действительно русских кораблей в 200 тонн, отправляемых преимущественно в Амстердам и Бордо, тогда как остальные состояли большей частью из иностранных судов, экипаж которых был наполовину русский (почему они и считались русскими), отчасти из небольших каботажных судов. В 1793 — 1797 гг. число ежегодно входивших в порты русских судов повысилось до 350, но и это число пришлось бы сильно сократить, если бы исключены были все те корабли, которые, приняв несколько русских матросов, получали право плавать под русским флагом и пользоваться всеми указанными выше привилегиями. Этот способ обходить закон — иностранным судовладельцам нетрудно было приобрести русское подданство — наносил не только убыток казне, но и тормозил попытки оживить судоходство и развить торговый флот. Поэтому Павел, разочаровавшись во всех этих мерах поощрения и находя, что они приводят к одним лишь злоупотреблениям, а не к росту торговли, попросту упразднил в тарифе 1797 г. все оказываемые русским судам льготы (ст. 6).
В результате конец века не многим отличался от начала его. Если признать с одним автором XVIII ст. национальной коммерцией ту, которая производится на «собственных государственных судах», то у нас такой коммерции и к концу века не было. Плавали шведские и датские корабли, суда Любека и Ростока, в особенности же нидерландские и английские. Голландцы посещали преимущественно Ригу и Архангельск, почему они всеми силами старались вернуть последнему его прежнее положение. Количество их судов росло с каждым годом, доходя в половине XVIII ст. до 300 — 400, в 1773 — 1777 гг. оно в среднем составляло 642. Голландцы фигурировали главным образом в качестве посредников между Россией и Южной Европой, привозя с юга и из своих колоний товары и вывозя оттуда русские сырье. Как велика была роль их, характеризуется лучше всего тем, что не только в первой половине столетия, но еще в 80-х годах в России существовал вексельный курс исключительно на Амстердам. Лишь к концу века присоединился и курс на Лондон, Гамбург и другие города.
В 70-х годах XVIII ст. две трети судов принадлежали голландцам и англичанам, затем следовали ганзейские города (217 судов) и шведские (204). Хотя английских судов приходило несколько меньше, чем голландских, но первые отличались большим тоннажем, и во второй половине XVIII ст. первое место в русской торговле занимали англичане. Уже к середине XVIII ст. в их руках сосредоточилась половина русской торговли. В 1756 г. торговые обороты Петербурга составляли 7,7 млн. руб., из коих 4 млн., или 52%, приходилось на долю англичан{419}. Тридцать лет спустя торговля Петербурга достигла 31,6 млн. руб., обороты же англичан возросли лишь до 9,6 млн., так что в процентном отношении сократились (30%){420}; напротив, в 1795 г. общий оборот Петербурга поднялся до 60,7 млн., а торговая деятельность англичан повысилась до 267 млн., т.е. снова дошла почти до половины всей торговли (45%){421}.
Конечно, все эти цифры точностью не отличаются. Неправильность записей, произвольность оценок привозимых и вывозимых товаров, которые были обычно преуменьшены в показаниях купцов, ибо пошлина бралась в процентах с цены товаров, наконец, обширная контрабанда — все это не позволяет исходить из этих цифр и оперировать ими. Но для выяснения роли английской торговли у нас в эту эпоху и они могут пригодиться — они свидетельствуют о широком, преобладающем значении ее.
И другой вывод мы можем сделать из данных о привозе и вывозе; английский экспорт на Россию значительно превышал привоз англичан к нам. В 1756 г. английский импорт составлял меньше третьей части всего привоза Петербурга (963 тыс. из 3,3 млн. руб.), тогда как вывоз англичан достигал 70% всего вывоза. В 1787 г. англичане импортировали всего десятую часть привезенных в Петербург товаров, напротив, вывезли свыше половины всех товаров. И в 1795 г. английский привоз равнялся менее чем третьей части всего привоза, вывоз же достигал половины общей суммы экспорта{422}. По Вирсту, за период 1794 — 1800 гг. привоз англичан составлял в среднем 29% всего нашего привоза, вывоз же их 64%, т.е. почти две трети всего вывоза{423}.
Из этого видно, что англичане поступали совершенно иначе, чем другие нации. «Голландцы, гамбургцы и в последнее время и пруссаки, — читаем в донесении Уорда лорду Тоуншенду в 1729 г., — продают русским гораздо более, чем покупают у них, следовательно, вывозят деньги отсюда, англичане же доставляют деньги сюда»{424}. То же говорится в одном докладе, написанном 30 лет спустя (в 1761 г.): «Мы получаем от англичан много сукна, мебели, украшений и даем им за это пеньку, лен, мачты, холст, поташ. Для англичан это выгодно, а для нас еще выгоднее, ибо, согласно нашему балансу, мы им даем больше, чем получаем, следовательно, излишек нам уплачивается в монете. При помощи этого обмена англичане доставляют пропитание большему числу наших рабочих, чем мы их рабочим»{425}. В торговле с Россией их целью являлось снабжение своего флота необходимыми предметами, вывоз нужного для кораблестроения леса, парусного холста, канатов, как и железа для выделки пушек, которыми снабжались корабли. «Сохранение английского флота и расширение его, вызванное столь многочисленными морскими войнами, покоилось в значительной мере на одних лишь русских произведениях». В Россию же преимущественно вывозились предметы роскоши, а они поставлялись в гораздо большей степени из Франции, чем из Англии.
Активный баланс торговли англичан в России подтверждается и английскими данными. По Чомберу, привоз англичан из России и вывоз их в Россию возрастал следующим образом в тыс. ф. ст. (за год в среднем){426}:
(Привоз из России …… Вывоз в Россию)
1700—1702 …… 124,2 — 76,8
1720—1722 …… 146,2 — 80,7
1740—1742 …… 105,0 — 77,6
1750—1752 …… 459,4 — 116,3
1760—1762 …… 622,5 — 49,2
1770—1772 …… 1100,0 — 145,1
1780 …… 1150,4 — 161
По другим данным, товарообмен между Англией и Россией составлял в среднем по пятилетиям (в тыс. ф. ст.){427}:
(Привоз из России …… Вывоз в Россию)
1756—1760 …… 556 — 64
1761—1765 …… 816 — 66
1766—1770 …… 915 — 132
1771—1773 …… 1043 — 161
По вычислениям Зомбарта, общий торговый баланс Англии в 1770 — 1780 гг. был активный (привоз 11,8 млн. ф. ст., вывоз 13,9 млн.), но в торговле с Россией она теряла значительные суммы. За первые 80 лет XVIII ст. из Англии ушло звонкой монеты на 72 млн. ф. ст., из коих 41/2 млн. получили Левантийские страны, 421/2 млн. Ост-Индия и 25 млн. Россия{428}.
Вывоз английских товаров в Россию сосредоточивался целиком в английских руках, ибо Навигационный акт Кромвеля допускал вывоз из Англии лишь на построенных в Англии кораблях, где капитан и 2/3 экипажа состояли из англичан. Что касается экспорта русских товаров в Англию, то он также должен был совершаться либо на английских судах, либо на судах страны происхождения, но ни в коем случае не на кораблях, принадлежащих третьей стране. А так как о русском торговом флоте говорить не приходилось, то все сводилось и здесь к одним лишь английским судам.
"Благодаря своему могуществу на море, своему положению и приемам ее изощренной торговой политики, — говорит Шторх, — Англия сумела захватить посредничество между Россией и южноевропейскими государствами; но она придерживалась в этом принципа производить главным образом лишь экспорт русских продуктов в эти страны, предоставляя привоз неанглийских товаров купцам Голландии, Любека, Ростока и других народов. Этот ловкий прием привел к тому, что вывоз важнейших русских товаров почти целиком достался англичанам. Они отправляли русские товары не только в европейские государства, но тайно и в их колонии, в особенности в испанскую Америку, куда привоз товаров иностранцам был закрыт. Шторх указывает и на то, что ряд предметов русского экспорта составлял их исключительную монополию — не только ревень, который продавался в Голландии и Гамбурге через находившегося в Петербурге английского резидента, но и такие запрещенные к вывозу товары, как нитки и пряжа, селитра, пушки, снаряды. Ко всему этому присоединилось еще и то, что купцы Южной Европы с заказами на русские товары обращались лишь к английским фирмам, находившимся в России, игнорируя своих земляков. В результате англичане очутились в выгодном положении народа, доставлявшего всем другим русские товары и ни от кого их не получавшего.
Отсюда и получался столь выгодный для России баланс в торговле с Англией. Он был бы, вероятно, еще выгоднее для России, если бы каждая из стран, производивших значительный товарообмен с Россией, непосредственно запасалась русскими продуктами. Но такая перемена требовала бы наличности торгового флота в этих странах, а на это надеяться нельзя было. Неудивительно, что поощрение англичан, предоставление им особых льгот стало основой русской торговой политики.
При этом англичане ничего не теряли и на том, что баланс получался в пользу России, так как вывозимые ими из России материалы, нужные для судостроения, давали возможность развивать английскую торговлю и распространять ее повсюду. Так что, в сущности, расплачивалась за них не Англия, а все страны, с которыми она вела торговлю{429}.
«Сей в купечестве сильной народ,» — как говорили об англичанах русские, — успел крепко обосновать свою коммерческую деятельность в России, «вникнуть» в нее. Обычай продавать русским в кредит, а, с другой стороны, при закупке у них товаров давать им задатки приводил, как сообщают французские коммерсанты, производившие операции в Петербурге, к тому, что две трети русской торговли и почти все комиссионные операции, совершаемые по поручениям из южных стран, попали в их руки. Ибо этот образ действия требовал значительного капитала и опыта, которым обладали только англичане.
Почти все иностранные купцы, селившиеся в Петербурге, были новичками без капитала и кредита, которые могли стать на ноги только благодаря своему прилежанию, знаниям и добросовестности, и, несмотря на все их достоинства, они все-таки нередко прогорали. Английские конторы, напротив, учреждались доверенными или родственниками крупных английских фирм, которым передавались все поручения и которые нередко становились и компаньонами. Такое предприятие могло с самого своего возникновения производить крупные операции и опередить другие старые фирмы{430}.
Наконец, решительность и бесцеремонность англичан поражали других. Они усердно следили за тем, чтобы другие страны не вздумали вступить в непосредственные сношения с Россией, ибо это означало бы их собственную гибель, и не упускали случая, чтобы перессорить Россию с этими государствами. В других случаях они принимали энергичные меры к устранению опасных соперников, как это было, например, когда Пруссия стала доставлять сукно для русской армии. Когда английский консул барон Вольф, приехав в Россию при Елизавете Петровне, узнал об этом, он немедленно решил, что доставка сукна в Россию должна быть выбита из рук пруссаков и перейти к англичанам. С этой целью он стал поставлять английское сукно по более низкой цене и потерял при этом 200 тыс. руб., но добился своего. Пруссия лишилась русского рынка, когда же конкуренция была устранена и никакая опасность более не грозила, тогда он повысил цену на английское сукно до уровня прусской. За такой патриотический образ действий английское правительство наградило Вольфа серебряным сервизом с королевским гербом и назначило его резидентом при петербургском дворе{431}. «Народ, который так поступает, должен повсюду властвовать в торговле».
В декларации, изданной во время войны со Швецией в 1719 г., читаем, что Петр «для объявления склонности» своей «к дружбе», которую он «ко обоим народам велико британскому и Недерланских Соединенных Провинций» имеет, решил «позволить оным народам и всем их навигацию отправляющих подданных кораблям, которые достоверными и правыми паспортами и другими потребными цертификатами от оных потенций по достоинству удовольствованы… свободное купечество во все места и пристани короны шведской без препятствия отправлять, всеми товарами, которые не контрабанды»{432}. Петр дозволяет им, следовательно, торговлю даже с враждебной ему Швецией, «для показания всему свету нашей умеренности». В следующем году, несмотря на то что король английский, «оставя» с ним дружбу, «учинил союз» против него с короной «швецкою» и в «помочь той короне» послал в Балтийское море эскадру, Петр «всех купцов народу аглицкого», пребывающих в Российском государстве, «изволяет по прежнему содержать в милостивом призрении и вольном коммерции». Этим купцам не следует опасаться за эти «интриги» никакого «озлобления», но «продолжали бы купечество по прежнему без всякого сумнения и опасения»{433}.
И при Екатерине I английская эскадра неоднократно посылалась в Балтийское море, так что англичане могли опасаться, чтобы они «по причине сего… иногда… в их персонах, в кораблях и товарах или иным каким образом претерпеть и в крайние убытки приведены не были». Поэтому в 1726 г. им объявляется, что русское правительство намерено «оную добрую дружбу и корреспонденцию, которая из древних лет» между обеими странами продолжается, «со всяким тщанием содержать» и англичанам «свободное отправление их купечества не токмо позволить, но еще ко умножению оного всякие милостивые склонности и способности подать»{434}.
Из всего этого видно, как Россия дорожила англичанами и как правительство старалось, чтобы английским купцам «озлобления показано или какого разорения и убытку приключено» не было. В 1734 г. был заключен «трактат дружбы и коммерции» между Россией и Англией{435}, «дабы постановленным регламентом и кондициями некоторые заходящие трудности пресечь и купечество и корабельное хождение… толь наилучше содержано было». Это едва ли не первый специально торговый договор, заключенный Россией с иностранными державами, — договоры предыдущего времени, например Швецией, Данией и т.д., имели характер мирных трактатов, и вопросы, касающиеся «мирного сообщения в купечестве», лишь попутно в них затрагивались.
В 1-й статье договора говорится, что «истинный и правдивый, крепкий и совершенный мир, дружба и доброе согласие» между обеими странами «быть и вечно пребывать имеют». Включены эти слова в договор Англией по желанию русского посланника в Лондоне кн. Кантемира, который желал видеть в них первый шаг к заключению оборонительного союза между Англией и Россией. Однако этого смысла они в глазах английского правительства не имели, и оно держалось принципа «не принимать дальнейших обязательств о взаимной защите или гарантии, которые вовсе нежелательны при настоящих обстоятельствах»{436}.
Подданным обеих стран «имеет быть позволена совершенно свободная навигация и купечество во всех их в Европе лежащих областях» (ст. 2), — из этого вытекало, что России не предоставлено право вести торговлю с британскими колониями. Русское правительство первоначально, правда, настаивало на этом, но Англия не могла пойти на это требование, ибо оно противоречило бы основному принципу ее торговой политики, содержавшемуся в Навигационном акте, согласно которому торговля с колониями составляет монополию Англии{437}.
Тот же Навигационный акт допускал привоз в Англию только товаров, происходящих из данной страны, но отнюдь не из других стран — посредничества Англия не признавала. Поэтому русским подданным дозволено лишь «все в российских провинциях ростущие и деланные товары» (ст. 4) свободно привозить, тогда как англичане могут привозить в Россию «всякие товары и вещи»; так что не соблюдено даже формально равенства. Мало того, русским купцам хотя и предоставлен импорт произведений азиатских, но «со изъятием таким, ежели то учиненными уже ныне в Великобритании правами не запрещено есть». Россия, правда, желала включить постановление о праве импортировать в Англию товары, приобретенные в Китае и у закаспийских народов, но англичане опасались, как бы это не причинило «беспокойства» Ост-Индской компании{438}.
Наконец, Навигационным актом обусловливалось и постановление, содержащееся в ст. 3, в силу которого подданным обеих сторон дозволено «во все времена на своих кораблях» (но не на каких-либо иных) или телегах «в морские пристани, места и городы, где которому-нибудь другому народу есть въезжать, купечество отправлять и пребывать позволение иметь». Но под «своими» судами понимались только те, где ¾экипажа состояло из подданных данной страны. Положение получилось для России «зело трудное» — где было добыть нужных русских матросов? Но, несмотря на просьбы русского правительства за те многие «авантажи», которые предоставлены Англии, освободить русских от этого пункта, Англия отказалась это сделать: все обязаны подчиняться Навигационному акту, и если Россия желает вести с Англией торговлю на своих судах, то она должна позаботиться о русских матросах. Таков был гордый ответ{439}.
Разрешение въезжать в те порты и города, где это дозволено какому-либо другому народу, имело существенное значение в те времена, когда иностранным судам и купцам были открыты далеко не все порты и местности даже в Англии, а тем более в России; у нас допускался въезд по сухопутной границе лишь в те места, где имелись пограничные таможни. Что же касается права проживания в различных городах, то старое постановление Новоторгового устава 1667 г.{440}, дозволявшее въезд лишь в пограничные города, хотя и нарушаемое многочисленными договорами, было отменено в 1731 г. правилами «О впуске иноземцев всякого звания в Москву и в прочие города с товарами» (временно эти правила, впрочем, не действовали).
В связи с этим находится и ст. 16: «Английские купцы да имеют позволение в С. -Петербурге, на Москве в немецкой слободе (пребывание иностранцев по-прежнему ограничивалось в Москве этой загородной слободой) и у города Архангельского домы строить, покупать и продавать или наймовать с таким определением, что быть им от всяких постоев увольненым», в других же городах они обязаны нести постой наравне со всеми, хотя покупать и «наймовать» дворы и там могут. Эта статья вызывалась жалобами англичан на то, что в России домовладельцы нарушают контракты и выгоняют купцов без предупреждения, почему они добивались права покупать и строить себе дома. Они достигли этого, тогда как освобождение от постоя, на котором они также настаивали, говоря, что «так водится во всех странах, где процветает торговля», коснулось лишь важнейших торговых центров. В противоположность этому русских купцов англичане у себя везде освобождают от постоев. Это им нетрудно было сделать, ибо, во-первых, у них постоев уже не было, а, во-вторых, русские почти не ездили в Англию.
Дополнением к этим постановлениям служит ряд статей, гарантирующих купцам свободный выезд в случае «от чего Боже сохрани» «разрыва миру» между обоими государствами, причем им дается годичный срок (ст. 13); далее, им обеспечено право продолжать свою торговлю с третьими странами в случае войны между ними и одной из договаривающихся сторон (ст. 11). В случае желания англичан выехать из России им обязаны выдавать «по объявлению от них за два месяца напредь об отъезде их учиненному паспорты, без требования от них порук» (ст. 17). Наконец, англичане подведомственны по «судебным и иным делам» одной Коммерц-коллегии, которой они, очевидно, доверяли, «а более ни в каком другом суде» (ст. 10). Последние два постановления охраняли англичан от обычной волокиты при выдаче «апшидов», или паспортов, и в случае судебного процесса. Пока эти разбирательства находились в ведении главного магистрата или ратуши, иностранцы боялись обращаться туда с жалобами на русских купцов по долгам, ибо «должники сами ведают, что дело тамо не токмо в два года, но и в четыре и пять лет решено не будет»{441}, почему они и предпочитали Коммерц-коллегию, учрежденную «для лучшего охранения и исправной расправы».
Что касается мореплавания, то «в случае корабельного разбиения… в несчастье впадшим всякое вспоможение учинено быть имеет» (ст. 5), далее, «ни купецких, ни корабельных служилых людей или матросов… отнюдь против воли их и к восприятию службы насильно не принуждать»; если же «какой служитель или матрос из своей службы… уйдет, то надлежит оный паки отдан быть» (ст. 14); а в случае отплытия английских кораблей (о русских кораблях в Англии не упоминается), «всякое вспоможение и доброе отправление учинено быть имеет» и их запрещается задерживать «под опасением в… регламентах положенных штрафов» (ст. б). В последнем постановлении имеется в виду морской пошлинный регламент, согласно которому готовому к отплытию судну паспорт (ярлык) на отход должен быть выдан не позже двух часов под страхом «жестокого истязания» в виде уплаты виновными по 10 руб. за каждый просроченный час.
Наконец, рядом статей регулируется уплата пошлин. В интересах своей широко развивающейся шерстяной промышленности англичане сумели выхлопотать себе особые льготы в Португалии (Метуэнским договором 1703 г.){442} и в испанских Нидерландах (Бельгии), а теперь добились понижения тарифных ставок на одну треть и в России: с солдатских сукон по 2 коп. вместо 3, с толстых сукон Йоркской провинции (кострожи) также по 2 коп. вместо 3, с «широких фланелев» по 1 вместо 11/2 и с узких фланелев по ¾ коп. вместо 1 коп. (ст. 27). Но, кроме того, огульное понижение таможенного тарифа в пользу англичан получилось благодаря разрешению им платить пошлину вместо ефимков ходячей серебряной монетой, считая по 125 коп. за ефимок (ст. 5). Эта льгота предоставлена была одним лишь русским купцам, тогда как прочие иноземцы обязаны были платить непременно иностранными деньгами (ефимками), теряя часто 15 и 20% на каждой монете. Но Россия на этой привилегии англичан не теряла, ибо ефимок стоил тогда менее 1 р. 20 к., и русская казна, считая его за 1 р. 25 к., выигрывала не менее 5%.{443}
Что касается вывозных пошлин, то англичане были сравнены в смысле уплаты их с русскими. «Итако понеже россияне гораздо меньше здесь пошлины перед английскими купцами платят, то оным российским подданным впредь вывозной пошлины при вывозе своих товаров из российских портов по стольку же платить, как и английские купцы платят» (ст. 4). Статья эта вызвана тем, что ввиду упоминаемых здесь особых льгот, установленных для русских купцов, Англия первоначально предполагала взимать в виде компенсации дополнительную (уравнительную) пошлину с привозимых русских товаров. Она указывала на то, что в противном случае не только русские, но и голландцы и гамбургцы будут отправлять товары в Англию под фирмой русских купцов, отчего англичане, экспортирующие товары из России, совершенно разорятся, да и русское правительство понесет убытки на поступлениях от пошлин. Но они же предлагали вместо взимания уравнительной пошлины с русских в Англии установить, чтобы англичане уплачивали в России ту же пошлину, как и русские. Однако русское правительство находило последнее для себя невыгодным, ибо получалось сокращение доходов. В результате обе стороны сошлись на том, что не пошлины для англичан будут понижены, а пошлины для русских повышены, так что они будут облагаться наравне с англичанами. За это русским купцам в Англии было предоставлено «те же вольности и привилегии в купечестве иметь, которые английские купцы российской компании имеют». Однако, это постановление аннулировалось прибавкой, «чтоб в том позволении ничего не было противного уложениям земли». Между тем, по английским «правам, статутам и указам», русским приходилось уплачивать особую пошлину с иноземцев, существовавшую в Англии и означавшую повышенное обложение русских по сравнению с англичанами. Таким образом, в России англичане были уравнены с русскими, а в Англии русские все-таки находились в худшем положении, чем англичане, подлежа, в сущности, все-таки той самой уравнительной пошлине, которую Англия грозила ввести в случае неисполнения ее требования.
Сверх того в ст. 10 установлено было, что «подданным обеих высокодоговаривающихся стран не надлежит в привозных и вывозных товаров своих более пошлин платить, почему других народов подданные тамо платят». Это означает установление так называемого принципа наибольшего благоприятствования{444}, согласно которому всякая льгота, предоставляемая какой-либо третьей державе Англией или Россией, тем самым распространяется и на договаривающуюся страну. Этот принцип уравнения с другими народами высказан и в ряде других статей, где говорится, что они «тако как наилучше фаворизованный народ трактованы и почитаны быть имеют» (ст. 3, 16, 28) или что им дозволено все, что «другого какого народа людям» (ст. 2, 4) «против других иностранных купцов» (ст. 19). Во всех этих случаях речь идет о предоставлении англичанам в России и русским в Англии тех же прав, которые будут дарованы каким-либо иным народам в отношении «навигации и купечества». В ст. 28 даже определяется, что вообще (а не только по отдельным пунктам, как в приведенных статьях) обеих стран подданным предоставляется право наибольшего благоприятствования. Но из этого еще, конечно, не следует, что оно касается и таможенных пошлин. В более поздних договорах относительно последних ясно и определенно сказано, что всякая льгота, предоставленная третьей державе, распространяется и на договаривающуюся сторону и что никому не может быть дано каких-либо преимуществ, которыми не пользовался бы и контрагент. Здесь этого еще нет, а в упомянутой статьей 10 дело ограничивается указанием на то, что «не надлежит… более пошлин платить». Так что эту статью можно понимать и в том смысле, что обе стороны подчиняются общему тарифу, существующему в данном государстве, и для них не может быть установлено особых повышенных ставок, которые не касаются и прочих иностранцев. Особых же льгот в тарифе[26], по крайней мере в русском, для каких-либо западноевропейских государств в то время не имелось, и установление их не предвиделось, так что Англия в этом не была заинтересована. Это ведь была эпоха, когда еще уступки в тарифе составляли редкое исключение — дело изменилось лишь с половины XIX ст.
Вообще, как видно из приведенных статей, англичане добились больших льгот: и права уплачивать пошлины русскими деньгами, и понижения пошлин на шерстяные материи, и уравнения их в уплате вывозных пошлин с русскими, и освобождения от каких-либо наказаний, кроме конфискации товара при контрабандном привозе товаров, и многого другого. В большинстве случаев одинаковые права распространены и на русских, однако далеко не всегда. В силу особых постановлений Навигационного акта, привилегий Ост-Индской компании, специальных дополнительных пошлин для иностранцев русские купцы в Англии подвергались значительно большим ограничениям, чем англичане в России. Когда английский резидент прочел графу Остерману первоначальный проект договора, последний заметил, что в нем нет упоминания про русских купцов. Имеется в виду только торговля англичан в России. Резидент тогда ответил, что ему неизвестно, добиваются ли русские купцы каких-либо льгот от Англии, но когда впоследствии Россия настаивала на разрешении русским торговать с английскими колониями, на возврате пошлин за вывозимые из Англии русские товары и на дозволении англичанам приезжать в Россию «для отправления своих мастерств и художеств», то Англия отказалась их удовлетворить и просила русское правительство не настаивать на этих требованиях, ссылаясь на то, что и она не пытается выговаривать для себя в России ничего подобного. Но в то же время она просила русское правительство удовлетворить ее просьбу о понижении пошлин на шерстяные материи, хотя тут и Россия могла бы ответить, что она также не добивается ничего подобного.
Ст. 8 договора Англия получила и крайне важное право непосредственной торговли с Персией. Англичанам дано право товары «чрез российские области ближайшим и удобнейшим путем в Персию провозить», уплачивая не свыше 3% проезжей пошлины, что, впрочем, англичане считали высокой ставкой. Англичане, следовательно, достигли права вести торговлю с Персией через Россию, которого добивались в течение 150 лет. Россия же рассчитывала на то, что этим путем вся торговля персидским шелком, который направлялся в Европу через Турцию, будет проходить через Россию. Впрочем, эта торговля англичан была недолговечна. Только 4 года спустя Джон Эльтон завязал торговые сношения с Персией, но вскоре он не только находившимся в Персии русским людям «обиды и озлобления чинить стал», но, что еще хуже, начал по поручению шаха строить флот на Каспийском море, и убрать его оттуда никак не удавалось, хотя английский король обещал пожаловать ему «некоторый чин во флоте». Это заставило российское правительство заявить об отмене ст. 8 трактата «с наикрепчайшим подтверждением»{445}.
«Понеже обыкновение есть трактатам коммерции назначить время, того ради… стороны согласились, что сему настоящему продолжаться пятнадцать лет», но и «до происшествия того сроку могут они между собою согласиться, дабы оный возобновить и продолжить» (ст. 29). В начале же 60-х г., когда и этот срок истекал, возник вопрос о замене договора 1734 г. новым, причем, однако, в составленном русским правительством проекте был выпущен конец ст. 4, который устанавливал равенство между русскими и английскими купцами в отношении уплаты вывозных пошлин. Напротив, оно оставляло за собой право «учинить новые установления для ободрения российской навигации взаимственно с английским Навигационным актом». Проект этот был объявлен графом Паниным «ультиматумом», почему английский посланник Макартней решился его подписать. Но английским правительством ему было выражено за это неудовольствие; в особенности возмущала англичан прямая ссылка на их собственный Навигационный акт и желание следовать ему.
Панин письмом обнадежил посланника, что меры поощрения русского мореплавания будут таковы, что британским купцам будет предоставлено в них участвовать и извлекать все выгоды, какими будут пользоваться русские подданные. Но Макартней по требованию своего правительства настаивал на том, чтобы это заявление было облечено в формальную декларацию. Он усматривал в этом пустую формальность, заявляя, что императрица знает его «благонамеренные сентименты», и в маскараде чуть не упал пред ней на колени, упрашивая ее, но «непоколебимость ее превзошла даже обычное женское упрямство».
Она находила, что ее «монаршего обнадеживания, кое должно быть всегда свято», вполне достаточно, и не могла «довольно надивиться, что отказывают иметь к оному полную доверенность». Кроме того, такая декларация требовала бы «взаимности», но так как Россия со своей стороны в данном случае ничего не получает, то, на самом деле, «декларация была бы актом явной зависимости, которая противна достоинству ее короны». Тем не менее с результате декларация была дана, но подписанная лишь двумя членами русской делегации, подписавшей договор, из Лондона же настаивали на подписании ее всеми.
После этого Панин хотел уже уничтожить самый трактат. Макартней был страшно возмущен и в своих донесениях называл русские коллегии «какими-то лавками», а членов их «купцами, для которых все продажно», заявлял, что англичане ошибочно считают русских народом образованным, на самом же деле «Тибетское королевство… имеет столько же права величаться этим именем». «Гордость нераздельна с невежеством, — писал он далее, — и поэтому ваша милость не удивитесь, если действия этого двора проникнуты гордостью и тщеславием». «Международное право не могло с успехом привиться в стране, где нет ничего похожего на университет», и «в разговоре с русскими министрами упоминать о Гуго Гроцие и Пуффендорфе было бы все равно, как толковать… с диваном Константинопольским». Он просил «самым патетическим образом императрицу снизойти» к его несчастному положению, просил «со слезами на глазах» выбросить все условия о поощрении мореплавания, но добился лишь того, что упоминание о Навигационном акте было исключено, вообще же получил в ответ вопрос: что же станется с суверенитетом государства, если нельзя принимать внутри страны мер, вызываемых законными интересами народонаселения? Граф Панин категорически заявил, что он не видит причины связывать себе руки в отношении всякого улучшения русской торговли, что Россия не может подчиняться другой державе, что Англия не ведет торговли с Россией «ради ее прекрасных глаз», что ввиду выгодности ее англичане будут продолжать ее и без трактата. Наконец, Макартней предложил изменить статью хотя бы таким образом, чтобы право поощрять мореплавание устанавливалось не для одной лишь России, а взаимно, против чего русское правительство не возражало, понимая, что при наличности Навигационного акта Англии прибавлять нечего в этом направлении и «у народа в таком почтении и уважении будучи, что… министерство никогда не отважится до него коснуться». Но слова Макартнея относительно принятия мер к распространению «обоюдного» мореплавания были заменены словами «своего собственного» мореплавания. «Надменность русского двора, — писал он, — не изменила ему до конца». Макартнею пришлось согласиться, и трактат был подписан{446}. В результате получилось, что российские подданные обязаны платить те же пошлины с вывозимых товаров, что и англичане (прежнее постановление), с прибавлением, однако же, что каждая сторона имеет право «делать такие особливые учреждения, каковые она за благо изобретет к ободрению и распространению своего собственного мореплавания» (ст. 4, абз. 3).
Если не считать этой прибавки, то трактат 1766 г. является почти дословной копией договора 1734 г. Имеются лишь самые незначительные изменения и добавления. Например, говорится об освобождении от постов английских домов в Москве, а не в Немецкой слободе, так что англичане теперь, очевидно, уже не были ограничены в отношении проживания за городом, прибавлено право подданных обеих сторон свое имущество оставлять «по духовным, кому они заблагорассудят, по обыкновению и законам своих земель» (ст. 14), о том, что банкроты, которые «упрямятся платить долги свои в казну или партикулярным людям», подлежат аресту, пока «большая часть их кредиторов, как в рассуждении числа, так и превосходства взыскиваемого ими долгу, не согласится их освободить». Исчезла и отмененная уже ранее статья о торговле с Персией, напротив, льготы в отношении шерстяных материй сохранены (ст. 24){447}.
Трактат был заключен на 20 лет (ст. 25), однако после этого не был возобновлен, ибо постановления о «вооруженном нейтралитете», опубликованные Екатериной и направленные против Англии, вызвали охлаждение между обоими государствами. В 1789 г. Екатерина заявила о своем согласии заключить новый формальный коммерческий трактат, не настаивая на включении в него «нейтральных правил»{448}. Но лишь казнь короля французского объединила короля английского и Екатерину в их отношении к «ненавистной французской нации». Сближение выразилось в установлении в 1793 г. предварительных условий относительно продолжения действия трактата 1766 г. Последний продолжен на 6 лет, причем «стороны обязываются в сие время заниматься постановлением торгового трактата» (ст. 1). Кроме того, Россия обязуется распространять на Англию все выгоды, установленные в ст. 6 указа, изданного при общем тарифе 1782 г., согласно которому пошлины в портах Черного и Азовского морей понимаются на ¼ указанных в тарифе ставок (ст. 3){449}.
Трактат был заключен в 1797 г. «во имя пресвятые и неразделимые Троицы» Павлом I и королем английским, «соединенными уже теснейшим союзом», на 8 лет, причем и в данном случае отклонения от предыдущих трактатов, в общем, невелики. Наиболее существенно отсутствие упоминания как об обложении русских купцов теми же вывозными пошлинами, что и английских (впрочем, особых льгот для русских купцов уже не было), так и о пониженных пошлинах на английские шерстяные ткани, но прибавлено, что «никакого учреждения… не будет сделано одною из… сторон, в пользу собственных своих подданных, коим бы не воспользовались подданные другой… стороны» (ст. 5). Упоминается о консулах: подданные могут составлять с консулами своими общество и делать между собой для общей пользы фактории нужные распоряжения, но не противные законам страны (ст. 25). От постоя освобождены дома англичан не только в Петербурге, Москве и Архангельске, но также в Риге и Нарве и черноморских портах{450}.
В противоположность широко поставленной торговле англичан товарообмен между Россией и Францией происходил весьма вяло. В 1727 г. было даже упразднено единственное существовавшее во Франции русское консульство, а в 40-х годах, под влиянием столкновения между русским и французским дворами, в течение пяти лет не показался ни один французский корабль в русских портах. В 50-х годах контракт с двумя французами, заключенный относительно вывоза украинского табака, как будто должен был создать непосредственные сношения между обеими странами, тем более что французы рассчитывали таким путем освободиться от необходимости приобретения виргинского табака у своих «естественных врагов» — англичан. Но операция, казавшаяся столь выгодной, не кончилась ничем, ибо французы нашли русский табак плохим. К этому присоединились разные затруднения, да и англичане делали все от них зависящее, чтобы испортить дело, и даже предлагали сами скупить этот табак, хотя сбыт его должен был нанести ущерб их производившим табак колониям. Таким образом, и эта попытка оказалась неудачной. Между тем французы жаловались на то, что введенный в 1757 г. новый таможенный тариф значительно повысил ставки на те именно изделия, которые привозились из Франции, как то: галантерейные товары, шелковые материи, пряденое и крученое золото и серебро и т.д., что он поднял пошлины на товары, которые были обложены в 6%, до 33%, с 10 до 71%, с 13 до 76-83%, с 22 до 78, с 53 до 105. Пошлины на простые французские вина превышали покупную цену. Многие товары могли теперь привозить с барышом только контрабандисты, закупившие их в Германии. Французские же купцы или купцы других национальностей, приобретавшие их во Франции, не в силах были конкурировать с отправлявшимися за ними в Данциг и Лейпциг русскими купцами{451}.
Под влиянием этих условий во Франции стало распространяться убеждение, что торговля с Россией невыгодна и что ее надо предоставить северным народам. Этот взгляд, всеми силами поддерживаемый голландцами и англичанами, скоро превратился в одну из аксиом для французов, уверовавших в то, что англичанам и голландцам принадлежат ключи к северным морям.
В результате, читаем в 1758 г. в одной французской записке, «наши коммерсанты, будучи слишком слабы для производства обширных операций, ограничились в большинстве случаев импортом, столь невыгодным, вследствие необходимости кредитовать покупателей на продолжительный срок, как и трудности, а часто даже невозможности вернуть себе затраченные суммы. Наши купцы из Парижа, Бордо, Бургони и Шампани и, в особенности из Лиона занимаются этим уже давно, но многократный опыт не улучшил дела». Французские фирмы, находящиеся в России, не получают даже комиссионных поручений вследствие той склонности, которую обнаруживает большинство наших промышленников и торговцев и даже поставщиков морского ведомства, обращаться к иностранным представителям, хотя имеются французские, которые могли бы выполнять эти поручения. Все это и попадало в руки англичан; французские фирмы «уже покинули бы страну, если бы одних не удерживали капиталы, ими помещенные, других — надежда на то, что французскому посольству удастся выхлопотать какое-нибудь облегчение для торговли»{452}.
Однако не только французы находили для себя невыгодным торговать с Россией, но еще более убыточным этот товарообмен представлялся русскому правительству, ибо, судя по таможенным записям, французский привоз был больше вывоза французов из России. На самом деле, однако, если привоз в Россию можно было установить до известной степени, то вывоз во всяком случае скрывался под английскими цифрами. Англичане, по словам французов, этому всячески содействовали, не показывая вывоза русских товаров, производимого ими во Франции, чтобы этим лишить своих противников каких бы то ни было доказательств в свою пользу{453}.
Вопрос о соотношении между французским привозом и вывозом особенно оживленно обсуждался в 80-х годах. XVIII ст. в связи с предложением Франции заключить торговый договор, ибо «в торговле с Россией более всего выгод извлекает Англия, которая, благодаря торговому трактату с Россией, предоставляющему ей особенные льготы, производит наибольшие обороты, и оказываемое ею влияние исключает, в сущности, всякую конкуренцию»{454}.
Ошибочное представление русских, по словам французского генерал-контролера Калонна[27], есть последствие того, что количество французских судов, перевозящих эти товары, ничтожно (в 1783 г. одно судно, в 1784 г. — 7 и в 1785-м —10) и самая торговля между Россией и Францией находится в руках голландцев[28], которые закупают французские товары и перепродают их в Россию, конечно по более дорогой цене, а затем нагружают там свои суда льном, канатами, кожами, мехами и лесом и везут их во Францию. Русские не могут усмотреть из своих таможенных книг, сколько их товаров ввозится во Францию, так как голландцы объявляют последнюю страной назначения лишь в том случае, если суда их отправляются туда непосредственно, не заходя ни в какие порты, ни в нидерландские, ни в иные. Только с установлением прямых сношений между обеими странами это ошибочное мнение исчезнет и русские убедятся в том, что Франция является выгоднейшим рынком для русской промышленности- В частности, французский флот будет получать нужный ему строительный лес из первых рук{455}.
Французы давно уже добивались заключения торгового договора с Россией, но осуществить это удалось им лишь в 1787 г. Договор отличается обилием статей (целых 47){456}. Наибольшее значение среди них имеют те, в которых содержатся взаимные уступки в области таможенных ставок, хотя и они касаются лишь немногих товаров. Именно, понижены пошлины на французские вина и на марсельское мыло, взамен чего Франция уменьшила ставки на российское полосовое и сортовое железо, на сало и воск[29], — в обоих случаях «разумеется однакож, что сие уменьшение тогда только настоять имеет, когда сии товары будут привезены на российских или французских судах» (ст. 12). Кроме того, «взаимные подданные будут пользоваться означенными преимуществами и изъятиями не инако, как по доказательствам собственности своих товаров свидетельствами в надлежащей форме», и обе державы обязуются запретить своим подданным «употреблять во зло сии выгоды, называясь хозяевами кораблей или товаров, им не принадлежащих» (ст. 13). И французам дозволено (как англичанам) платить пошлины в русской монете (ст. 10), и для них сделана та же скидка на одну четверть при уплате пошлин в портах Черного и Азовского морей (ст. 11). В свою очередь Франция освободила русские товары, привозимые из южных портов в Марсель, от пошлины, взимаемой там с иностранцев (ст. 11). Много упоминается в этом договоре о консулах (ст. 7, 14, 15 и др.), наконец, подчеркивается право наибольшего благоприятствования, на установлении которого настаивала Франция: даруются взаимно «права свободности и изъятия, каковыми (в оных) пользуются наиболее приятствуемые народы» (ст. 4); в отношении разбирательства дел «с ними поступаемо будет наравне как с самыми благоприятствуемыми народами» (ст. 5).
Петра интересовало не только Балтийское море, но и Черное. Однако создать здесь торговлю не удалось не только ему, но и его преемникам. По договору 1711 г. пришлось возвратить Турции Азов. По новому договору 1739 г. он был снова уступлен России, но в совершенно разрушенном виде. Россия не имела права держать на Черном море не только военного, но и торгового флота. Торговать она могла, но только при помощи турецких судов, так что торговля не могла развиваться. В 1746 — 1748 гг. во вновь построенный Таганрог вошло всего 38 судов — большинство из них были не более рыбачьих лодок. Была сделана попытка учредить торговую компанию из русских купцов для торговли с Константинополем, но первоначально на предложение правительства никто не откликнулся, и только при вторичном вызове желающих в 1755 г. образовалось товарищество из трех русских купцов, которое устроило склады товаров в Темерникове, поблизости от Азова. Но компания просуществовала всего б лет и в 1762 г. была закрыта{457}. Ее операции, как впоследствии говорили, составляли «одну только тень прямой коммерции».
Попытки русского правительства создать торговлю на Черном море обратили на себя внимание западноевропейских государств, у которых возникла мысль и здесь, как и на Балтийском море, взять эту торговлю в свои руки и завести этим путем непосредственные сношения с Персией. Особенно заинтересовалась этим вопросом Франция, которая на Балтийском море играла весьма второстепенную роль, здесь же, ввиду обладания портами на Средиземном море и оживленной торговли с Левантом, имела преимущества по сравнению с англичанами. Но все эти прекрасные планы терпели крушение ввиду нежелания Блистательной Порты пропускать иностранные суда через Дарданеллы. Франция, несмотря на свои дружественные отношения с Турцией и на оказываемые последней услуги, никогда не могла добиться этого, и теперь все ее ходатайства оставались бесплодными{458}.
В результате торговля на Черном море находилась по-прежнему в первобытном состоянии. Только в Черкасске собирались русские торговцы, казаки, турки, греки, армяне, и здесь происходил рынок. Русские торговцы отправлялись раз в год и в Крым по суше, сбывая там холст, пеньку, канаты, кожи.
Только в 70-х гг. торговля на Черном море сдвинулась с мертвой точки. Куйчук-Кайнарджийский мир 1774 г. дал России Кинбурн, Керчь, Еникале, так что Россия имела теперь шесть портов у Черного и Азовского морей, из которых, впрочем, Азов и Кинбурн, вследствие недостаточной глубины исключались из списка, а среди остальных четырех Херсон был еще только «воздвигнут» и слишком молод, Керчь и Кинбурн — опасны для судов. Так что оставался, в сущности, по-прежнему один только порт — Таганрог. Однако за этим последовало покорение Крыма, которое дало России восемь новых черноморских портов. «Российская коммерция, — пишет современник, — безмерно одолжена великой Екатерине приобретением Таврической области со множеством на Черном море способных портов». Благодаря этому, мечтает он, Россия должна стать «центром коммерции между Азией и Европой, так, чтобы одна ее рука касалась Востока, другая Запада и учинила бы чрез то невольными себе данниками многие другие земли и народы и привлекла бы к себе знатную часть индейских и американских сокровищ». Идя по стопам великих своих предшественников, которые открыли иностранцам порты на Белом море и на Балтийском, Екатерина оповестила всю Европу манифестом 1784 г. о том, что Херсон, Севастополь и Феодосия открыты для всех народов, в дружбе пребывающих с Россией, и они могут «свободно, безопасно и беспрепятственно к тем городам приплывать» и «оттуда отплывать или отъезжать по своему произволению». Позже, в 1791 г., Россия новым мирным договором приобрела еще Очаков и новую, удобную для судов гавань в виде Одессы, которая также была немедленно открыта (в 1794 г.) иностранцам.
Уже в 1774 г. Россия добилась для своих кораблей права посещать все турецкие воды, а равно проходить через Дарданеллы, так что русским судам открыт был путь в Средиземное море, юг России мог вступить в обмен с Южной Европой. Едва в Западную Европу проникла весть об этом знаменательном договоре, как не только увлекающиеся писатели, но трезвые коммерсанты стали предсказывать революцию в мировой торговле, с энтузиазмом говорить о славном освобождении Черного моря. В особенности же окрылило мечты французов покорение Крыма, как и заключение (приведенного выше) русско-французского торгового договора в 1787 г. Крым в руках России, и Россия тесно связана торговым договором с интересами Франции. Им уже мерещилась возможность ослабления при помощи этого трактата, который называли шедевром дипломатического искусства, торговли на Балтийском море, отнятия у Нидерландов посредничества между Россией и Южной Европой, приобретения Францией такой же роли на Средиземном море в качестве перевозчика товаров всех наций и комиссионера их, какой пользовалась Голландия на других морях, и в то же время недопущения других наций в Черное море.
Но Франция не учитывала и теперь одного — того, что нужно было для всего этого согласие Порты на проход французских судов через Дарданеллы. Она производила все расчеты, не спросив об этом хозяина — турок. Как ни блестящи были завоевания России, но в этом отношении они ничего не изменили. В этом заключалось все различие между ее положением и положением голландцев на других морях, где они могли свободно распоряжаться. Этим отличалась и деятельность Екатерины от политики Иоанна Грозного и Петра. Они могли действительно открыть Архангельск и Петербург всем иностранцам, Екатерина могла сделать это лишь на бумаге. Какой смысл было открывать Черное море всем нациям, когда Турция его закрыла для всех наций? Получалось резкое противоречие. Одной только Австрии в 1784 г. удалось добиться для своих судов права прохода через проливы. Но от этого для России получалось сравнительно мало выгоды — австрийское судоходство делало еще только первые шаги своего развития. Торговля же с Францией и итальянскими государствами мало подвинулась вперед{459}.
России приходилось рассчитывать на свои слабые силы, на весьма медленно нарождавшийся русский флот, на малочисленное и недостаточно энергичное русское купечество, привыкшее первое место уступать иностранцам, идти у них на помочах. Прилагалось много стараний к тому, чтобы «ободрить» русских купцов. Это ведь была эпоха меркантилизма, когда государство старалось повсюду пробудить своих подданных, открыть им глаза, сдвинуть их с места. В 1775 г. был издан таможенный тариф для черноморских портов, пониженный «четвертою долею» по сравнению со ставками для прочих границ. В инструкции к нему, опубликованной Сенатом, были указаны товары, на сбыт которых в Константинополе купцы могли с уверенностью рассчитывать, и вычислены не только накладные расходы для 28 важнейших видов товаров, но и верная прибыль с них, доходившая до 50%. В 1766 г. была учреждена русская торговая компания в Константинополе, во главе которой стоял, впрочем, лишь один русский, другие двое были англичанин и голландец. Но операции ее развивались весьма туго, хотя она и получила суда от правительства, а лондонские, французские, итальянские фирмы снабдили ее поручениями. Интересами черноморской торговли было отчасти вызвано и уничтожение Запорожской сечи, ибо приезжающих в Крым купцов грабили запорожцы, «в варварстве татарам нимало не уступающие».
Потемкину было предоставлено право снабжать иностранные суда русским флагом, и он пользовался этим в широких размерах, давая разрешение всем, кто только его просил. Так что под именем русских посещали турецкие воды суда, которые никогда и не видели России. Но это были в немногих лишь случаях суда, принадлежавшие французским или голландским купцам, обычно же суда греческие, т.е. собственниками являлись турецкие же подданные. Даже плавание между столь близко расположенными азовским и черноморскими портами совершалось лишь в незначительной мере русскими, преимущественно же греками, но под русским флагом. В 1786 г. на Черном море плавало около 80 судов под русским флагом и почти столько же турецких кораблей посетило русские гавани. Все торговые обороты этих портов в 1785 — 1786 гг. не превышали 1,1 млн. руб.{460}
Обороты всей морской торговли России равнялись в 1773 — 1776 гг. 27,8 млн. руб., из коих 25,5 млн. приходилось на Балтийское море, а 1,9 млн. на Белое море. Но и в 1793 — 1797 гг. из 76,9 млн. руб. всех оборотов 71,3 млн. составляла торговля на Балтийском море, 3,7 на Белом море и всего 1,9 млн. на Черном и Азовском морях. При этом 51 падал на Петербург, т.е. он поглощал ровно две трети всей морской торговли России.
Общие обороты русской внешней торговли по всем европейским границам, как морским, так и сухопутным, возросли, по Шторху, с 29,4 млн. в 1773 — 1777 гг. до 81,6 млн. в 1793 — 1797 гг., но сухопутная торговля составляла всего 1,6 млн. в первом и 4,7 млн. во втором случае. Обнаруживается, следовательно, очень быстрое возрастание торговли по сухопутной границе — обороты ее увеличились за четверть века в три раза, в большем размере, чем обороты по морской границе (с 27,8 до 76,9 млн.). Но по сравнению с оборотами морской торговли сухопутная была совершенно минимальна. Так что еще к концу XVIII ст. вся наша торговля с Западом совершалась морем, именно Балтийским морем, через которое направлялось в 70-х и в 90-х годах XVIII ст. почти 90% всего товарообмена с Западом. Только в XIX ст. и торговля на южных морях, с одной стороны, и сухопутная торговля, с другой, стали постепенно развиваться.
Наибольшее значение в торговле через сухопутную западную границу имел товарообмен с Силезией, куда отправлялись купеческие караваны из России (как и из Польши и Венгрии). Они вывозили произведения страны — юфть, сало, меха, мед и воск, которые обменивались на изделия Запада — сукно, шелк, шерсть, нюрнбергские товары. А так как, говорится в записке бреславльского купечества 1773 г., то, что они привозили, далеко не достигало ценности закупаемых ими товаров, то они снабжали страну значительными суммами звонкой монеты; последняя притекала и вследствие тех расходов, которые они производили в пути. Если они посещали ярмарки в других странах, то лишь после того, как они уже посетили нас (Силезию), и только в том случае, если не могли у нас добыть нужных им товаров. Но и в этом случае они оставляли в Силезии предназначенную для закупок наличность, а мы им давали векселя на другие места. Благодаря этому мы не только извлекали помещенные в других местах деньги без всякого риска, но сверх того выручали еще провизию на наших векселях. Наконец, русские и поляки передавали нам закупленные ими товары для дальнейшей отправки их{461}. Благодаря этому в стране господствовало богатство и обилие, всем жилось прекрасно. И Марпергер в 1714 г. рассказывает по поводу Бреславля, что он представляет собой непрекращающуюся ярмарку, и что оттуда ежедневно отъезжает такое число русских, польских и иных возов, какое трудно найти даже на очень крупной ярмарке{462}. Кто бы поверил, читаем у Клебера, писавшего в 1788 г., что одного заячьего меха привозится столько, что он в большом количестве отправляется еще в Амстердам, Лондон, Лион. Воску доставляется ежегодно на 400 тыс. талер, но только восьмая часть его остается в стране, все же остальное идет дальше в Гамбург, Францию, Италию. Русские и мазуры привозят его из своих лесов на маленьких легких повозках, на которых нет ни одного фунта железа. Они стоят в Бреславле на площади, продают товары, повозку и лошадь и идут пешком домой. Эта торговля, прибавляет он, именуется экспедиционной в том смысле, что эти восточные страны (Россия, Польша, Венгрия) добывают товары из Саксонии, Австрии, Италии, Франции и отдают часть прибыли бреславльскому купцу за доставку товаров из этих стран{463}.
Герман указывает на то, что эта сухопутная торговля доставляет убыток России, ибо привоз больше вывоза, и это, по-видимому, подтверждается приведенными выше сообщениями о приливе звонкой монеты в Силезию. Только благодаря крайней незначительности оборотов по сухопутной границе, общий баланс наш все же получается, по его словам, активный. Общая сумма привоза и вывоза России возросла с 22 млн. руб. в 1762 г. до 50 млн. в 1788 г., причем в последнем году Россия «выиграла» 5 млн.{464}
На той же точке зрения стоят и другие авторы того времени — они не сомневаются в активности баланса (Фрибе, Герман, Шторх, Шерер). Напротив, при «изысканиях», произведенных комиссией о коммерции по поводу «унижения» (падения) вексельного курса, высказывается противоположный взгляд. Курс нашего рубля на Амстердам, равнявшийся в 1787 г. 39 штиверам, стал затем беспрерывно падать и спустя 6 лет дошел до 221/2 штивера, что вызывало сильное беспокойство как среди купечества, так и в правительственных сферах и неоднократные «рассмотрения», «особенные доношения» и «примечания» о причинах падения и «способах возвышения» его. Образовано было даже в 1793 г. «особенное собрание» для «отобрания мнений» у «знатнейших» российских и иностранных купцов и для выслушания их «рассуждений и прений». «Причины» и «способы» указывались весьма разнообразные и многочисленные, причем отчасти уже тогда соображали, что на вексельный курс влияет не один только торговый баланс, но и платежи, вызываемые другими обстоятельствами. Обращали внимание и на нашу задолженность за границей, и на перевод крупных сумм находившейся за пределами России армии. Но наряду с этим предлагали «убавить чрезвычайно умножившийся привоз» предметов роскоши, почему следует «учинить запрещение» привоза «ненужных и роскошных» товаров или по крайней мере обложить их «тяжелыми пошлинами».
При этом уже в 1778 г., когда впервые возник вопрос о вексельном курсе, граф Воронцов указывал на то, что хотя, по таможенным ведомостям, получается выгодный баланс, но, веря более «практике», он полагает, что привоз иностранных товаров гораздо больше показываемого в ведомостях. Это «приватно известно» лицам «кои на торг наш с некоторым вниманием взирают».
В 1788 г., когда комиссия о коммерции вновь «вошла в изыскание всех обстоятельств», касающихся сей самой «материи», она находила, что с того времени, как за таможнями, особенно С. -Петербургской губернии, установлено строгое «смотрение», так что «ни мало от них не стало чиниться послабления», в петербургский порт стали привозить и объявлять в таможне «по большей части тяжеловесные только товары», «кои по тяжести своей к потаенному привозу не удобны». Товары же дорогие, служащие «к одной только роскоши», хотя и выписываются в Россию и здесь «в продажу производятся», но о значительном привозе их в ведомостях не значится, почему «полагать должно», что они «входят сюда мимо портов побочными какими-нибудь путями и едва ли не все с похищением пошлинного дохода». Другую причину упадка вексельного курса комиссия усматривает в «потаенном через пограничные таможни провозе сухим путем» из того самого Бреславля, о котором мы выше упоминали, как и из Лейпцига. И эта торговля «умножается и едва ли не пожирает нарочитую часть баланса нашего по торгу». Развитие контрабанды, по мнению комиссии, «доказывается великим числом денег, которые в биржевые дни нередко перевозятся за море посредством векселей».
Наконец, и «особенное собрание» 1793 г., рассмотрев «со вниманием» «оригинальные подносимые от знатнейших купцов примечания», утверждало, что курс «унизился» из-за «неожиданного происшествия» с русским торговым балансом, который является пассивным даже по ведомостям. Но пассивность его гораздо значительнее, чем о том сообщают «таможенные бумаги», ибо туда не вошли деньги за «бриллианты и всякие дорогие каменья и жемчуга, по почте сюда во множестве присылаемые», как и за «великоценные товары», привезенные «потаенными дорогами». Таким образом, таможенным ведомостям придавалось мало доверия, напротив, серьезное значение приписывалось контрабанде, создающей неблагоприятный торговый баланс{465}.
В 1794 г. президент Коммерц-коллегии, известный поэт Державин, обратил внимание на то, что в этом году баланс нашей внешней торговли показан в ведомости на 61/2 млн. ниже баланса предыдущего года, что означает увеличение ввоза иностранных товаров. От увеличившегося привоза надо было бы ожидать повышенных таможенных поступлений, но оказывается, что это не имело места. При выяснении этого противоречия и недоумения коллегия нашла, что балансовые ведомости вовсе не свидетельствуют об истинном состоянии торговли, а в основе их лежит крупное таможенное злоупотребление, ибо привозные товары, в особенности те, с которых берется пошлина с цены, оцениваются гораздо ниже их стоимости. Если же всем иностранным товарам «дать истинную цену», то выйдет, что «баланс иностранный вряд ли пред нашим не преимуществует», т.е. получается пассивный баланс, не говоря уже о «воровском» «похищении» пошлины{466}.

Комментарии и пинги к записи запрещены.

Комментарии закрыты.