Торговля и купечество Московского государства по сообщениям иностранцев XVI—XVII cm

О состоянии Московского государства сохранилось довольно много разнообразных сочинений иностранцев, по различным поводам посетивших Московию и описавших то, что они там видели и слышали. Здесь и посланники, и военные люди, и купцы, и просто любопытствующие путешественники, и лица, приезжавшие для выяснения того, как повести католическую пропаганду среди русского народа. Все они составляли дневники, записки, повествования, мемориалы, наконец, отчеты для царствующих особ о посещении посольствами русского царя и Московского государства.


Эти описания, разнообразные по форме и содержанию, составляют ценный материал для изучения истории эпохи, доставляемый очевидцами. Но осторожность в пользовании их все же весьма необходима, ибо русские люди смотрели на приезжих иностранцев с великой подозрительностью и, усматривая в их вопросах коварные замыслы, отказывались удовлетворять их любознательность или, как жаловался Рейтенфельс, намеренно преувеличивали все в хорошую сторону, но с таким умением, что «возвратившиеся иностранцы по совести не могут похвастаться знанием настоящего положения дел в Московии»{263}.
Среди многообразных сведений, имеющихся в «сказаниях» иностранцев о Московском государстве (как их называет B. О. Ключевский), мы находим и данные, касающиеся торгов ли. Если не считать двух-трех авторов, специально посвятивших свои сочинения вопросам товарообмена, как де Родес или Кильбургер, которые сообщают довольно много указаний, в особенности о привозимых и вывозимых товарах, да перечисления последних Флетчером, Олеарием и некоторыми другими, затрагиваемые в этой области вопросы относятся главным образом к описанию внешнего вида Москвы, ее лавок и дворов, к характеристике русских купцов, к торговле в рядах да к вопросу о монополизации различных видов товаров царской казной, что особенно поражало знатных иноземцев».В городе Москве, — говорит Кильбургер в своем «Кратком известии о русской торговле, как она производилась в 1674 г. вывозными и привозными товарами по всей России», — больше торговых лавок, чем в Амстердаме или в ином целом княжестве». «Но, — прибавляет он тут же, — лавки эти маленькие и иногда плохого качества; сравнивать же их с амстердамскими совсем нельзя, ибо пришлось бы признать, что из одной амстердамской лавки можно выкроить десять и более московских». В Москве, указывает он в другом месте, «так же много лавок, как во многих европейских городах, хотя большинство их так малы и узки, что купец едва в состоянии повернуться между товарами»{264}. На это характерное обстоятельство, весьма поразившее иностранцев, указывал за 100 лет до того (в 1581 г.) иезуит Антоний Поссевин, посетивший Россию при Самозванце; и он видел много новых лавок, расположенных улицами (рядами), по роду товаров, в Китай-городе, но эти лавки были так малы, что, по словам его, в одном венецианском магазине найдется больше товаров, нежели в целом ряду московских лавок{265}. «Так как народу в Москве великое множество, — писал в своем путешествии через Москву Корнилий де Бруин, приезжавший при Петре Великом, — то для лавочек они должны довольствоваться небольшими помещениями, которые вечером они и запирают, уходя домой»{266}.
Итак, многочисленность лавок и мелкие размеры каждой из них, куча крохотных лавочек обратили на себя внимание иностранцев. И это не изменялось — эпоха самозванцев и эпоха Петра дают одну и ту же картину.
Это наблюдение подтверждается и другими данными. Торговых мест всякого рода было огромное количество. В Москве на рынках и площадях, во всевозможных рядах в Белом городе и в Китай-городе и за Москвой-рекой толпилась масса народа и продавались самые разнообразные товары. Здесь имелись не только лавки и амбары, но и шалаши, скамьи, бочки, кади и кувшины, торговля оседлая и разносной торг. На каждые 2 — 3 посадских двора приходилось место торговли (посадских дворов в 1701 г. было 6894, торговых мест 2664){267}. Но и в Туле находим 4011/2 торговое помещение, среди них 2091/2 лавки, 118 скамей, 29 амбаров, 13 шалашей. Торговцы составляли в концу XVI ст. 44% всех жителей Тулы, а вместе с ремесленниками 70%.{268} В Пскове насчитывалось в конце XVI ст. 1200 лавок, клетей и амбаров{269}. В Нижнем Новгороде, по переписной книге 1620 г., имелось 1900 дворов и 574 торговых помещения, в Устюге — около 1000 посадских дворов и 260 торговых помещений, среди которых было много кузниц{270}.
Точно так же подтверждается и указание на крайне мелкие размеры этих лавок. Типичной лавкой являлось помещение в 2 сажени в ширину, 21/2 в глубину. И это была полная лавка{271}. А наряду с ними имелись полулавки, четверти лавки и даже восьмые части лавок. В 1726 г. в московском Китай-городе из 827 всех торговых владений было всего 307 владельцев полных лавок, тогда как в 76 случаях они занимали менее целой лавки, именно от 7/8 до ¾ лавки, а в 3428 случаях торговое место составляло всего пол-лавки, в 27 — от ½ до ¼ лавки. Напротив, соединение нескольких лавок в одних руках (или, быть может, одной лавки, но по своим размерам равной нескольким установленной величины) было явлением весьма редким: насчитывается всего 32 случая владения по 11/2 лавки и 15 случаев свыше 21/2 лавки, из них только один, когда торговец занимал 33/4 лавки. Даже в отдельном месте он имел по поллавки, по четверти и даже по одной восьмой. В 1701 г. 189 человек владело по одной лавке, тогда как 242 занимали всего пол-лавки, а 77 человек ¾ лавки. А к этому присоединялось еще великое множество торговых мест, которые вообще не имели характера лавки, а представляли собой лишь временные, переносимые помещения. Таких мест насчитывалось в Китай-городе в 1626 г. 680, из них 47 шалашей, 267 скамей и мест скамейных, причем и тут нередко торговец занимал по л шалаша, часть скамейного места{272}.
Небольших размеров были, конечно, лавки и в других городах. Как указывает Н. Д. Чечулин, «по-видимому, в то время (в XVI ст.) признавалась нормальной величина лавки в 2 сажени: при описании лавок жалованных очень часто отмечается их величина — обыкновенно на локоть или полусажень больше двух сажен, и тогда говорится: а с прибавки (с локтя или с полусажени) и платити ему (владельцу лавки) десять денег»{273}. В Туле, судя по писцовой книге 1625 г., лавка представляла собой клочок земли в ширину и в длину по 13/4 — 21/2 сажени. В 1622 г. велено с казенных кирпичников не брать «полавочно-го» и пошлин «с их товару, которого товару меньше двух рублев». Действительно, такие случаи были. В 1625 г. на тульском рынке оказалось 9 таких лавок, с которых оброка «по жалованной государевой грамоте не бралось»{274}.
«Очень часты случаи, — говорит Н. Д. Чечулин, — что человеку принадлежала ½, 1/3 и даже ¼ лавки или амбара; обыкновенно при этом лавки делились поровну между совладельцами, но встречаем несколько случаев, что одному владельцу принадлежало 2/3 или ¾ а другому 1/3 или ¼». И во внутренних городах между отдельными владельцами лавки распределялись обычно довольно равномерно; «редко кто владел более чем 3 лавками, за исключением, впрочем, таких торговых городов, как Казань и Псков, где иные имели лавок 10 и более и платили раз в 10—15 больше, чем в среднем каждый из участвовавших в торговле людей». Но таких людей и тут было весьма немного. Из 765 человек посадских тяглых людей, плативших оброк за лавки во Пскове, 326 человек платили от 1 до 5 алтын, 245 от 5 до 10 и 93 от 10 до 15. Это составит 664 человека или почти 90% всех плательщиков. Свыше 25 алтын платили всего 29 человек или менее 4% общего числа. В Казани имелась небольшая группа в 22 человека, переведенных из других городов, которые, составляя всего 1% населения Казани, имели почти 15% торговых заведений, и каждый из них платил почти втрое больше, чем человек «добрый» или «лучший»{275}. Напротив, в Туле из 100 случаев владения торговыми помещениями 93 (352 случая) приходятся на владение одной лавкой или скамьей; всего 3% (11 случаев) владели двумя помещения ми, большего числа вообще не встречалось{276}.
Зомбарт утверждает, что западноевропейские города в XIV —XV ст. кишели массой мелких и мельчайших торговцев, производивших крайне незначительные обороты{277}. Это утверждение оказалось преувеличенным; установлены факты довольно больших оборотов, совершаемых в средневековую эпоху{278}. В отношении Московского государства у нас нет данных об оборотах[19], но, судя по большему количеству маленьких лавочек, полулавок и четвертей лавок, в которых сосредоточивалась торговля в русских городах того времени, мы можем это положение Зомбарта с гораздо большим правом применить именно к Московской Руси XVI —XVII ст. Никто не станет отрицать, конечно, наличности крупных торговцев, в особенности среди московских гостей, но, по-видимому, преобладающей являлась торговля весьма мелких размеров. Сравнения, проводимые Поссевином и Кильбургером между Москвой, с одной стороны, и Венецией или Амстердамом — с другой, весьма характерны: указания на то, что из одной амстердамской лавки можно сделать десять и более московских или что один венецианский магазин имел больше товаров, чем целый торговый ряд в Москве, свидетельствуют о том, насколько велико было расстояние между нашей и западноевропейской торговлей.
Кильбургер приводит факт обилия лавок в Москве в доказательство того, что в Московском государстве население «от самого знатного до самого простого любит купечество», что «русские любят торговлю»{279}. На это указывает и де Родес в своих «Размышлениях о русской торговле 1653 г»... «Все постановления этой страны, — говорит он по поводу Московии, — направлены на коммерцию и торги, как это достаточно показывает ежедневный опыт, потому что всякий, даже от самого высшего до самого низшего, занимается и думает только о том, как бы он мог то тут, то там выискать и получить некоторую прибыль»{280}.
Из этой любви русских людей к торговле, как и из многочисленности лавок, сделали вывод о широком развитии торговли Московского государства. Однако, как справедливо указывает Г. В. Плеханов, эти сообщаемые иностранцами свойства русских еще ровно ничего не доказывают: многочисленностью торговцев и сильно развитым интересом к торговле отличаются и китайцы, но едва ли кто-нибудь станет утверждать, что их торговля обнаруживает крупные успехи{281}. И у различных нецивилизованных народов мы находим большую склонность к торговле: негры, например, страшно любят торговать. Благодаря торговым сношениям с европейцами первобытные народы быстро учатся торговать, и европейцы удивляются тому, с какой скоростью они усваивают всевозможные приемы и уловки, свойственные опытному европейскому торговцу, в том числе и способность обвешивать, уверять в высоком качестве малоценных товаров и вообще совершать всевозможные обманы. Те самые народы Океании, которые еще в конце XVIII ст. при появлении Кука во многих случаях не имели никакого представления об обмене, сорок лет спустя уже оказались умелыми торговцами. Когда в 1814 г. явились испанские миссионеры в Новую Зеландию, они были поражены тем умением и той расчетливостью, с которой туземцы производили обмен товаров, как они расхваливали свои продукты и старались извлечь как можно больше выгоды из каждой операции. Стэнли с удивлением рассказывает о том, что туземцы в Маниема (в Центральной Африке) имеют столь же преувеличенное представление о ценности своих товаров, как и лавочники Лондона, Парижа и Нью-Йорка.
По-видимому, подобная эволюция совершилась и в хозяйственной психике населения Московского государства, главным образом под влиянием сношений с иностранцами. И здесь появилась сильная любовь к торговле, жажда продавать и покупать. При этом обнаружились те же качества, которыми характеризуются современные неевропейские народы, — «хитрости и лукавства», запрашиванья, обманы. Русским приходилось, впрочем, противопоставлять это столь же бесцеремонным действиям иностранцев, презиравших восточных варваров и смотревших на Россию как на наиболее выгодное для скорой наживы место».Их смышленость и хитрость, — рассказывает Адам Олеарий о своем путешествии в Московию, Тартарию и Персию, совершенном в 1634 и 1636 гг., — наряду с другими поступками особенно выделяется в куплях и продажах, так как они выдумывают всякие хитрости и лукавства, чтобы обмануть своего ближнего»{282}. «Купцы, — читаем у барона Майерберга в его донесении императору Леопольду I 1661 г., — подкрепляют свои обманы ложной божбой и клятвой при торговых сделках; эти люди такой шаткой честности, что если торг не тотчас же окончен отдачею вещи и уплатой цены за нее, то они легкомысленно разрывают его, если представится откуда-нибудь барыш позначительнее»{283}. Иоанн Георг Корб, секретарь посольства императора Леопольда I к царю Петру I в 1698 — 1699 гг., заявляет, что «так как москвитяне лишены всяких хороших правил, то, по их мнению, обман служит доказательством большого ума. Лжи, обнаруженного плутовства они вовсе не стыдятся. До такой степени чужды этой стране семена истинной добродетели, что самый даже порок славится у них как достоинство». Впрочем, прибавляет Корб, он не желает распространять этой характеристики на всех: «Между толиким количеством негодной травы растут также и полезные растения, и между этим излишеством вонючего луку алеют розы с прекрасным запахом»{284}. «Русские купцы по большей части от природы так ловко в торговле приучены к всяким выгодам, к скверным хитростям и проказам, что и умнейшие заграничные торговцы часто бывают ими обманываемы»{285}. «Что касается до верности слову, — говорит Флетчер, — то русские большей частью считают его нипочем, как скоро могут что-нибудь выиграть обманом и нарушить данное обещание». Это «вполне известно тем, которые имели с ними более дела по торговле»{286}. В «Записках о Московии бар. Герберштейна» 1556 г. дается следующая характеристика русской торговли: «Торгуют они с большими обманами и хитростями и не скоро кончают торг… Ибо, приценяясь к какой-нибудь вещи, они дают за нее меньше половины, чтобы обмануть продавца, и не только держат купцов в неизвестности по месяцу или по два, но иногда доводят их до совершенного отчаяния». «Как только они начинают клясться и божиться, — говорит Герберштейн далее, — знай, что тут скрывается хитрость, ибо они клянутся с намерением провести и обмануть»{287}.
Такую характеристику русского купечества мы находим и у других иностранцев. «Народ по природе склонен к обману», «обман и всякого рода пороки свойственны русским», «обман в торговле слывет у них хитрой штукой и делом умным», «в делах торговых хитры и оборотливы», «им ничего не стоит нарушить договор, если это им выгодно»{288} — этот рефрен повторяется у всех, за исключением таких, как Камнензе, который утверждает по поводу русских, что «обмануть друг друга почитается у них ужасным, гнусным преступлением»{289}, хотя и он имеет в виду отношения русских между собой, но не их поведение в делах с иностранцами.
Но тот же Герберштейн, который жалуется на русских, что они «продают каждую вещь очень дорого и просят пять, восемь, десять, иногда двадцать червонцев за то, что можно купить за один червонец», считает нужным прибавить, что и сами «они покупают у иностранцев редкую вещь за десять или пятнадцать флоринов, тогда как она едва стоит один или два»{290}, иначе говоря, обе стороны применяют те же приемы, платят друг другу равной монетой. В этом отношении русские торговцы могли многому поучиться у торговавших с ними иностранцев, и поэтому рассказ Олеария о том, что московские купцы упрашивали обманувшего их в торговле на большую сумму голландца, чтобы он вступил с ними в компанию{291}, весьма ярко освещает картину нравов того времени. В особенности англичане приписывали своим конкурентам — голландцам все пороки, которые у них и заимствовали русские купцы. «Русские хитры и алчны, как волки, — писал в 1667 г. англичанин Коллинс, который девять лет прожил при дворе «великого царя русского», — и с тех пор, как начали вести торговлю с голландцами, еще более усовершенствовались в коварстве и обманах»{292}.
Во всяком случае, этот характер торговли русских с иностранцами свидетельствует о том, что капиталистической ее отнюдь еще нельзя назвать. Она производилась еще в малоразвитых формах, торговец имел в виду заработать не на расширении сбыта, не на закупке товара там, где он дешев, и т.д., а при помощи разного рода хитростей и обманов. Она напоминала скорее торговлю тех же англичан и голландцев в заокеанских странах, с той только разницей, что там они сплошь и рядом прибегали не только к обману, но и к насилию, от чего в Московском государстве приходилось отказываться.
Иностранцы обращали внимание на своеобразный характер торговли в Московском государстве и в том отношении, что она ведется в рядах, из которых каждый сосредоточивает товары определенного рода, напоминая в этом отношении восточные базары. В западноевропейских городах они ничего подобного не находили.
Самое замечательное и вместе с тем похвальное в Москве, говорит Кильбургер, это что каждый сорт товара, от самого высокого до самого низкого (простого), имеет свои определенные улицы и рынки{293}. «У входа в крепость, — читаем в сочинении Бальтазара Койета, описывающего путешествие нидерландского посольства в Москву в 1675 г., — находится самая большая и самая лучшая площадь всего города, на которой с утра до ночи толпится народ. Возле площади и на соседних улицах находится много лавок, причем каждому роду товаров соответствует особая улица или место на площади; таким образом, представители одинаковых занятий или промыслов помещаются тесно друг возле друга»{294}. «Площадь так обширна, — рассказывает Таннер в своем описании польского посольства в Москву в 1678 г., — что достаточна для торговых помещений всего города. Там виноторговцы продают разного рода вина… За ними торгуют шелковыми материями, тканями турецкими и т.п., после золотых дел мастера, и таким образом во всяком ряду свое производство… Любо в особенности посмотреть на товары или торговлю стекающихся туда москвитянок: нанесут ли они полотна, ниток, рубах или колец на продажу, столпятся ли так, позевать, от нечего делать, — они поднимают такие крики, что новичок, пожалуй, подумает, не горит ли город, не случилось ли внезапно большой беды… Некоторые во рту держали колечко с бирюзой. Я в недоумении спросил, что это значит. Москвитяне ответили, что это знак продажности бабенок… Есть еще улица, куда ходит простой народ вычесывать грязь из головы, почему она получила прозвище Вшивого рынка. Там набросано столько волос, что шагу не сделаешь без того, чтобы не ступить, точно на подушку, на грязную их кучу»{295}. «На особой улице, — читаем у Рейтенфельса, — продаются сыр, ветчина и сало, на другой свечи и воск, отдельно вещи деревянные, кожаные, конские приборы, лекарственные травы, шелк, канитель серебряная и золотая, женские наряды, ожерелья и прочая. Короче: для каждого рода товаров назначено особое место, в том числе для продажи старого платья и для низеньких лавочек брадобреев». Рейтенфельс весьма одобряет такой порядок, ибо благодаря этому каждый «из множества однородных вещей, вместе расположенных, может весьма легко выбрать самую лучшую»{296}. Корб перечисляет всего 13 рядов{297}, но он соединяет по нескольку рядов вместе в целые группы, ибо на самом деле их было гораздо больше. По описи 1695 г., в Китай-городе насчитывалось 72 ряда, в том числе одних рядов, торговавших материями, было до двадцати. Были ряды кушачный, рукавичный, чулочный, башмачный, голенищный, подошвенный, пушной, бобровый, соболиный и т.д. — деления, как видно, очень дробные{298}. Находим ряд для книг, другой для икон, ряд для торговли ладаном, особый ряд для продажи облачений священников, особый монашеский ряд; специальный ряд для торговли колоколами и церковными сосудами{299}.
Этот рассказ о том, что для всякого товара имеется особый ряд, повторяется постоянно в описаниях иностранцев — и у Дженкинсона в половине XVI ст., и у Петрея в 1608 г., и у Москевича в 1611 г., и у Олеария в 1636 г., и у Зани в 1672 г.{300},{301}
Иноземцы постоянно упоминают о рынке, «где цирюльники обрезают простому народу волосы на голове теми же ножами, которыми разрезают хлеб и прочую пищу», и который так «устлан волосами, что по нем ходишь, как по мягкой обивке». Но там же продавалось и много прекрасных и дорогих вещей, почему Вшивый ряд, по мнению Кильбургера, мог бы справедливо претендовать на другое название{302}. О мясном и рыбном рынке иностранцы говорят, что «приближение к ним можно узнать по запаху раньше, чем увидишь, — смрад здесь так велик, что все иностранцы затыкают нос, тогда как русские его не замечают и чувствуют себя отлично»{303}.
Различные авторы указывают на то, что такое распределение торговцев по рядам, в зависимости от вида продаваемых ими товаров было установлено правительством: «Купцам по роду их торговли назначены особые места, рынки и местности; в прочих местах торговать им не дозволяется»{304}. Этого не следует, однако, понимать в том смысле, что самые ряды созданы распоряжением властей. Они возникли, надо думать, самопроизвольно, и мы находим рядки или ряды уже в отдаленные времена, находим их не только в Москве, но и во всех других городах{305} как необходимые места торговли{306}, где сидели местные купцы (для приезжих были гостиные дворы). Однако с течением времени обнаруживается стремление торговцев производить свои операции и в других местах, и поэтому для сохранения прежнего, постепенно переживающего себя порядка правительству приходится выдерживать сильную борьбу с торговцами. В 1626 г. было приказано, чтобы «в рядах торговых всякие люди сидели с товарами своими; которыми товары в котором ряду торгуют, где кому указано, а порознь бы никто никакое человек с разными товары в иных рядах не торговали». К этому прибавлено, чтобы торговцы «по кресцом ни с какими мелкими товары и в воротах и в окнах и на скамьях ни с каким товаром не сидели и не торговали, а торговали в рядах и сидели на скамьях с товары своими, где кому даны места»{307}. Этих бродячих торговцев, стоявших в воротах и сидевших на окнах или расхаживавших, старались «усадить»: «по рядам с белой рыбицей не ходить», «с сдобными калачами не ходить», «сидети с пирогами в лукошках»{308}. Однако едва ли эта борьба с ходячими торговцами, которых «переводили» и «ссылали» в другие места, приводила к лучшим результатам, чем стремление рассадить всех и каждого, «которыми товары в котором ряду торгуют». Нам известно, что запрещение торговать в неуказанных рядах повторяется неоднократно, например в 1676 г. о неторговании на Красной площади, по перекресткам и в иных неуказанных местах разными мелочными товарами, кроме рядов, в 1683 г. о торговании всякими товарами в указанных рядах по учиненному расписанию, в 1685 г., в 1698 г., в 1704 г.{309} И все же в лапотном ряду можно было купить веревки и кадки, в конюшенном — беличий мех, в овощном — сургуч или слоновую кость, в скобяном — ремни и многое другое{310}.
Возможно, что такое несоответствие между названием ряда и продаваемыми в нем товарами объяснялось и тем, что многие торговцы сбывали весьма разнообразные товары одновременно, — характерная особенность малоразвитой торговли. Так, например, в различных городах, находившихся поблизости от Москвы, — Коломне, Можайске, Муроме — мы не только находим по два и даже по три ряда, имеющих одно и то же название, но знаем, что действительно «в лавках какого-нибудь ряда не торговали одним и тем же товаром», мало того, «в одной и той же лавке торговали совершенно разными товарами». Точно так же в Пскове в ряду сапожном в одной лавке торговали не только сапогами, но одновременно и самопалами, в мясном ряду встречаем лавку, которая торгует и сельдями, и льном, в хлебных лавках торговали не только молоком, маслом, солью, квасом, яблоками, сельдями, но также сеном, лаптями, свечами, сундуками, посудой, железом; в сурожском ряду перечислены в разных сочетаниях как сукна и пуговицы, так и скляницы, ладан и свечи и даже золото и серебро. В Туле часто в одной лавке продавались совершенно различные товары — например, мед и рыба, мед и сельди, мед и соль, даже мед и железо или шапки и яблоки{311}.
Но и в Москве мы можем установить подобного рода случаи торговли разнообразными товарами, когда «человек торгует одновременно в сафьянном и лоскутном ряду и в нижнем щепетильном ряду, владеет одновременно кузницей или лавкой в котельном ряду и в то же время держит квасную кадь и сусленый кувшин»{312}.
Для Москвы, однако, еще более характерно то обстоятельство, что даже крупные торговцы одновременно торговали самыми разнообразными товарами, а к этому присоединяли еще и другие операции. Так, например, собранные в 1648 г. выписки из таможенных книг о привезенных гостем Василием Шориным товарах свидетельствуют о том, что в 1645 г. он провез через Архангельскую таможню 71/2 половинки сукна, 200 аршин атласа, 25 аршин красного бархата, золото, пряденое в мишуру, но также тонкую медь, красную досчатую медь и 100 тысяч иголок, а на другом досчанике находилось 16 медных колоколов весом в 256 пудов и 860 стоп писчей бумаги. В другом году им провезены были бакалейные товары. Из предметов вывоза приказчики Шорина везли сало топленое, клей, масло, рыбу, икру, но также юфть и весла. Так что один и тот же купец торгует сукном и бархатом, медью, иголками, бумагой, маслом, рыбой и, наконец, юфтью. Кроме того, ему же принадлежало в Соли Камской четыре варницы с семью рассольными трубами. «В том же акте есть и выписки из таможенных книг о провезенных товарах гостиной сотни Семена Задорина и ярославца Федора Кислово. Их товары отличались таким же разнообразием». В 1635 г. был произведен сыск по государеву указу в торговых предприятиях кадашевца Фролки Меркурьева, причем оказалось, что за ним числятся лавки в рыбном и масленом и сельдяном ряду и каменный погреб, а кроме того, он держал откупы в разных городах — в Можайске тамгу, кабак, сусло, квас и гостиный двор, кабаки в Торопце, Вязьме, Переяславле Рязанском. Московские купцы вообще старались захватить в свои руки доходные статьи в провинциальных городах. В Саратове, например, в руках московских кадашевцев, или торговых людей гостиной и суконной сотен, находились рыбные ловли, кабацкое питье, торговые бани, квас, сусло, уксус, морс, проруби и портомойни, перевозы. Из росписи доходных статей 1701 г. видно, что дворцовые статьи сданы на откуп почти исключительно московским торговым людям, именно промысловые статьи, охватывавшие рыбную ловлю во всем Поволжье. Они обнаруживают торговую и промышленную деятельность как в Поволжье, так и на севере. Они приобретают на севере земли и соляные варницы, являются кредиторами земских миров, ссужают их деньгами, и таким образом черное крестьянское землевладение оказывается в зависимости от купеческого капитала{313}.
Здесь мы находим уже зачатки нарождающегося капитализма. Не в обилии лавок и не в желании населения торговать выражаются они, а в стремлении москвичей производить торговлю и рыбные промыслы в Поволжье и на севере, в их откупах и промыслах разного рода; в этом, как и в производимых ими кредитных операциях, обнаруживается новый дух, стремление к накоплению. Впрочем, самое разнообразие их деятельности, соединение торговли всевозможными видами товаров с соляными и рыбными промыслами, с откупами, с ссудами — все это не свидетельствует о значительной степени развития коммерческой деятельности; дифференциации в коммерческой области еще не обнаруживается. Но не следует упускать из виду, что и в западноевропейских странах мы вплоть до XVIII ст. находим еще в этой сфере мало специализации; лишь постепенно отделяется розничная торговля от оптовой, банковая деятельность от торговли, устанавливается специализация в отношении товаров, которыми торгует купец. В таких городах, как Париж и Лондон, розничная торговля уже разбита на большое количество специальностей, но в провинциальных городах даже Франции, а тем более в городах австрийских или германских, еще в XVIII ст. сохраняется обычай торговать самыми разнообразными товарами одновременно. Так что в этом отношении значительной разницы между Россией и Западом мы не найдем. Напротив, различие обнаруживается, например, в том, что в западноевропейской торговле широко развиты были вексельные операции, расчеты при помощи трассирования векселей, банкиры почти исключительно занимались в то время куплей и продажей векселей. У нас же вексель еще совершенно не был известен и самая торговля в значительной мере совершалась в форме мены — товар на товар. Мы не говорим уже о бирже и биржевых операциях, о государственных займах, в которых купцы на Западе принимали деятельное участие. Все это было чуждо торговле Московского государства{314}.
Но на Западе мы можем установить к этому времени и сложившийся торговый класс. То время, когда торговлей занимались венецианские и генуэзские дожи и нобили, церкви и монастыри, папы и патриархи, короли и герцоги — словом, все, кто угодно, ушло уже в область предания. В Московском государстве находим, напротив, именно эту картину: торгуют все, «от самого знатного до самого простого» (Кильбургер), «от самого высшего до самого низшего» (де Родес){315}. Торгуют бояре, торгует духовенство, торгуют и все другие сословия. «Все бояре без исключения, даже и сами великокняжеские послы у иностранных государей везде открыто занимаются торговлей; продают, покупают, променивают без личины и прикрытия»{316}. В Туле в самом конце XVI ст. посадским черным людям принадлежало всего 20% торговых помещений, все остальные 80% находились в руках частью ратных людей (30%), среди которых были стрельцы, пушкари, частью служилых людей всякого рода; упоминаются среди торгующих и четыре монастырских старца, и игумнов слуга, и многие другие. По данным 1625 г., роль посадских в торговле повысилась, но и теперь они не превышали 37% торговцев, ратные люди по-прежнему владели 31% всех торговых помещений{317}. В Пскове положение было иное: в конце XVI ст. 80% всех торговых заведений принадлежало черным тяглым людям, но все же и здесь находим среди остальных 48 лавок ратных людей, 123 заведения, где торгуют духовные лица, и 81 торговое помещение, принадлежащее церквам. При этом в среднем на каждого владельца приходится по 1 — 1,3 лавки, тогда как на каждую церковь по 3 лавки. В Можайске из духовенства 27 человек занимались торговлей; среди них были и игумены, и священники, и дьяконы, им принадлежало свыше 40 лавок, именно 10% всего числа лавок, духовные же лица составляли 20% всех жителей, причем лавки духовенства имелись не только в иконном ряду, но и в пушном, сапожном, овчинном, седельном, солодяном, рыбном, мясном; 2 священника, церковный дьячок и сторож, имели 2 амбара и 4 скамьи. В Коломне ратным людям принадлежала треть всех торговых заведений, в Свияжске стрельцы владели четвертой частью всех лавок, в Казани одной десятой{318}.
Большую роль в торговле этой эпохи (о предыдущем периоде см. выше{319}) играло духовенство. Монахи не только владеют поместьями, но они также, по словам Флетчера, самые оборотливые купцы во всем государстве и торгуют всякого рода товарами{320}. «Монахи не уступают никому в торговле, занимаются столько же, сколько и другие, покупкой и продажей, держат суда, плавающие с товарами»{321}. Так, например, астраханский Троицкий монастырь выпросил себе при Грозном право выстроить в Астрахани лавку, покупать и продавать в ней беспошлинно на монастырский обиход и право держать судно-белозерку или дощаник, в длину от кормы до носа 30 саженей, и перевозить на этом судне соль и рыбу из Астрахани вверх Волгою до Ярославля и Окою до Калуги, продавать эти товары и другие беспошлинно{322}. И в других местах монахи торговали солодом, хмелем, хлебом, лошадьми, рогатым скотом и всем, что могло приносить прибыль{323}. Это находилось в тесной связи с обилием у монастырей земель, мельниц, рыбных ловель, пчельников, которые были получены от жертвователей. Отсюда избытки хлеба, меда и воска, рыбы и других продуктов, которые пускались в продажу. Набожные помещики, как и прочие жители, возили монастырям в дар и зерно, и конопляное масло, горох, холст, овчину{324}. «Стольник Беклемишев дал вкладу (в монастырь) двух меринов, мерин гнедой да мерин карий, да конь саврас, стольник Десятой дал вкладу мерин сер, старец Дионисий дал вкладу шесть ульев пчел, старей Мелетий дал вкладу невод… Поп Максим дал вкладу 15 четвертей с осминою ржи и пшеницы и всякого хлеба, да лошадь, да корову»{325}.
Как велики были богатства монастырей, можно усмотреть, например, из кормовой книги Кирилло-Белозерского монастыря XVII ст., где вместе с кормами вписаны и вклады, принесенные в монастырь в виде денег, имений и драгоценных вещей. Из денежных вкладов наиболее крупными являлись пожертвования Иоанна Грозного, составившие свыше 24 тыс. руб., или более 100 пудов серебра. Все это пожертвования после смерти разных лиц на поминовение их душ. Принесенные монастырю вещи состояли из образов и панагий, церковных облачений из атласа и бархата, обычно унизанных драгоценными камнями и жемчугом (пожертвованные Грозным оценивались в б тыс. руб.). Далее находим многочисленные шубы — собольи, горностаевы, куньи, беличьи, чаши, чарки, кубки, часы, ложки серебряные, колокола, ожерелья. Так, например, старица Агафья пожертвовала жемчужное ожерелье, князь Вельской золотую чару, Шипулин чашу кизыльбашскую (восточную) с серебряными кольцами, Дмитрий Годунов лампаду серебряную, Дмитрий Воронцов колокол в 30 пудов, царица Мария Феодоровна по сыне своем Дмитрии Иоанновиче 3 чаши серебряных столовых больших, судки серебряные столовые, уксусницу, перечницу, рассольник, блюдечко, стопу. Дары состояли и в зерне, соли, лошадях{326}.
Неудивительно после этого, если Майерберг заявляет: «Говорят, что монастыри наделены такими богатыми вкладами благочестивых людей, что вместе с высшим духовенством владеют будто бы третьей частью всех поместьев в Московии»{327}.
Огромные сокровища монастырей, результат доброхотных даяний благочестивых людей, давали им возможность и в эту эпоху (как и в предыдущий период{328}) заниматься и кредитными операциями. Вопрос 16-й Грозного Стоглавому собору касается отдачи в рост церковной и монастырской казны. «Угодно ли Богови и что о чем Божественное писание глаголет? И мирянам лихоимство возбраняет, нежели церквам Божиим деньги в росты давати и хлеб в монастырь, где то писано в святых правилах?» По словам Вассиана Косого, монахи, «волнуемые сребролюбием и ненасытимостью», всевозможными способами угнетают население, живущее в селах, «налагая проценты на проценты». «Иноки уже поседелые, — прибавляет он, — шатаются по мирским судилищам и ведут тяжбу с убогими людьми за долги, даваемые в лихву». Не менее решительно высказывается другой монах, Максим Грек, говоря о монахах: «Мы бесчеловечным образом взимаем проценты на проценты, доколе не выплатят занимаемый капитал». А с того, кто из-за крайней нищеты не в силах уплатить проценты за год, взимаются на следующий год двойные проценты или, разграбив все имущество, выгоняют людей, о которых, по Св. Писанию, церковь более всего должна заботиться{329}.
Но больше всего, по-видимому, торговал сам царь. «Если кто-нибудь привезет в Московию какие бы то ни было товары, — рассказывает Герберштейн, — то он должен немедленно заявить и показать их сборщикам пошлин или начальникам таможни. В назначенный час они осматривают и оценивают их; даже и когда они оценены, все еще никто не смеет продавать их, ни показывать их прежде, нежели они будут показаны царю. Если царь захочет купить что-нибудь, то в ожидании этого не позволяется, чтобы купец показывал свои вещи, или чтобы кто-нибудь надбавлял цену»{330}. Это писал Герберштейн в 1549 г., а сто лет спустя Майерберг также повторяет, что, привезя товары, никто не может предлагать их на продажу, пока царь не объявит о том, намерен ли он купить их{331}.
На это указывает и де Родес. Когда греки привозят в Москву свои товары — богатые золотые ткани, ковры, бархат, «им не позволяется показывать ни малейшей части товаров никому, кто бы он ни был, прежде чем гости их царского величества, которые для этого специально отряжены, не осмотрят их. Затем эти товары раскладывают и показывают их царскому величеству; он тогда выбирает, что ему самому нравится, а под видом этого берут также гости из того, что им кажется хорошим, остальные же они (греки) могут потом продавать, кому хотят{332}.
Не освобождены были от этой обязанности и англичане даже в ту эпоху, когда они находились в привилегированном положении. Из привозимых ими узорочных тканей и драгоценных камней лучшее отбиралось в казну на царскую потребу. Так, по росписи 1613 г., англичане доставили в казну 29 зерен жемчуга, 29 каменьев яхонта лазоревого, 144 зерна жемчуга, низанного по белому атласу, б поставов сукна багрецу, 7 поставов сукна лундышу (лондонского) разных цветов и 125 аршин шелковых тканей, причем эти товары были оценены англичанами в 875 рублей{333}. Они обязаны были доставлять товары казне по закупочной цене и поэтому привозили их, по-видимому, в недостаточном количестве, как жаловалось русское правительство.
При этом купленные товары вовсе не поступали только в царский обиход, а в широких размерах перепродавались. Об этом подробно сообщает Флетчер (писавший в самом конце XVI ст.) в главе с характерным названием «О мерах к обогащению царской казны имуществом подданных». Так, для обогащения казны отправляются нарочные в местности, где имеются меха, воск, мед, и там забираются целиком один или несколько из этих товаров по той цене, которая казной же назначена, а затем эти товары перепродаются по высокой цене как своим, так и иностранным купцам; если же они отказываются от покупки, то их принуждают к тому силой. Подобным же образом казна присваивает себе иностранные товары, как то: шелковые материи, сукно, свинец, жемчуг, привозимые купцами турецкими, армянскими, бухарскими, польскими, английскими и другими, и потом заставляет своих купцов покупать эти произведения у царских чиновников по цене, ими же назначенной. Наконец, прибавляет Флетчер, на некоторое время обращаются в монополию произведения, доставляемые в виде податей, как то: меха, хлеб, лес, и в продолжение этого времени никто не может продать этот товар до тех пор, пока не будет распродан товар царский{334}.
На этих «заповедных» товарах, составлявших монополию казны, останавливается подробно де Родес. Так, казна выручает большую прибыль на персидском сыром шелке, «который его царское величество через своего «купчину» выменивает от персидского государя на сукна, красную медь, соболей и золото, а чтобы получить на этом еще больше прибыли, всем и всяким купцам запрещено торговать в Персии подобными товарами». Пуд шелка, доставленный в Россию, обходится не более 30 руб., или 50 рейхсталеров, а продается за 45 руб., причем «русские гости», которые избираются из значительных купцов и состоят как бы факторами царя, обыкновенно продающими шелк, раз получив высокую цену, все время ее требуют, забывая о том, что покупатель должен считаться с рынком; а из-за этого часто шелк лежит несколько лет, и происходит большая потеря на процентах. Так произошло с приобретенными де Родесом (по поручению ревельского жителя Паульсена) 107 тюками шелка, которые не хотели продать за 80 рейхсталеров за пуд, а продали по 93, но лишь спустя 5 лет; между тем если к 80 рейхсталерам прибавить 8% за эти годы, то получится гораздо больше — 110, Де Родес обращался к тестю царя боярину Милославскому с предложением от «некоторых значительных купцов, ведущих большой мировой торг», нельзя ли устроить, чтобы весь шелк, получаемый из Персии, поступал в казну; в этом случае они желали бы законтрактовать на известное количество лет весь шелк частью в обмен на товары, имеющие сбыт в Персии, частью за наличные деньги. К этому он прибавил, что операция с шелком «притянет к себе и привлечет не только еще и другие товары, которые добываются в Персии, но и значительную часть индийской, особенно китайской торговли и что вышеназванные купцы будут стремиться все получать из казны»{335}. Кильбургер 20 лет спустя (в 1674 г.) повторяет многое из сообщаемого де Родесом о шелках, но обращает внимание на то, что теперь торговля шелком уже может производиться свободно всеми подданными{336}.
Ревень также, как указывает де Родес, доставляется в казну, и никакому частному лицу не дозволяется им торговать{337}. Это было и во времена Кильбургера, который считает нужным, однако, присовокупить, что «зимой много тайно провозится и продается» и много совершается обманов при продаже ревеня; последний хорошо известен в аптеках и ценится в качестве слабительного{338}».Те товары, которые русские в свою очередь везут в Персию, — продолжает де Родес, — заключаются большей частью в красной меди, сукнах, соболях и других мехах… Этих товаров простые люди также не могут открыто доставлять персам, потому что это также запрещено и их царское величество вывозит их туда посредством своих гостей». «В Астраханской области у Каспийского моря, — читаем у него далее, — ежегодно вываривается большое количество соли, и там ловится различного рода большая рыба… Соль и рыба принадлежат гостям царя, которые приказывают как соль, так и рыбу… развозить вверх по Волге в Нижний… и распределять по всей стране». Она «продается по маленьким партиям меньшим купцам, которые распродают их в свою очередь по мелочам разносчикам»{339}.
И «кавиар», или икра, «принадлежит их царскому величеству» и его «обыкновенно законтрактовывают англичане и везут в Италию, но теперь он законтрактован на несколько лет голландцами и итальянцами, состоящими вместе в компании»; на этом «царь ежегодно имеет не менее значительную прибыль». Позже, во время путешествия Корба (в 1698 г.), икра была отдана на откуп одному голландцу{340}.
Никому не дозволяется, по словам де Родеса, торговать и хлебом. Напротив, вести торговлю мехами может каждый, но с получаемых из Сибири мехов в казну поступает десятина. Этими мехами царь платит грекам за покупаемые у них ковры, шелковые и золотом тканные материи; если же остается излишек мехов, то они раздаются для сбыта гостям, которые на этом выручают прибыль, но иногда вынуждены и приплачивать{341}.
Кроме этих товаров, были еще и другие, составлявшие монополию казны и сдаваемые на откуп. Так, в 1653 г. голландские купцы Фохелаар (Фоглер) и Кленк взяли на откуп вывоз нефти и конопли, в другие годы казна производила торговлю пенькой{342}. Смола в 1649 г. была отдана беспошлинно иноземцу гостю Винниусу, позже ее получил Гебдон, когда же она не была на откупе, то двинские таможенные головы сами должны были покупать смолу у русских и продавать ее иностранцам{343}.
Как мы видим, казна весьма затрудняла торговлю частных лиц, с своей стороны торгуя наряду с ними, или же запрещала им торговать теми же товарами, эксплуатируя самостоятельно монополии или сдавая их на откуп.
Орудием царя при этих разнообразных его коммерческих операциях являлись, как можно усмотреть из приведенных цитат из де Родеса, гости, привилегированная группа среди купцов, члены которой (среди них попадались в виде исключения и иностранцы) имели личные жалованные грамоты, доставлявшие им различные преимущества: изъятие от путевых поборов, от всякого тягла и постов, право держать безъявочно всякое питье, покупать вотчины, свободно ездить в пограничные государства. Гости ведали таможенными доходами, рыбными и соляными промыслами, они же закупали для царя товары и производили от его имени и на его счет торговые операции, заключали подряды с иностранцами{344}.
Торговцы, как и народ, относились к ним весьма враждебно за их взяточничество, за притеснения, чинимые ими более слабым, за их корыстолюбие — пользуясь своим привилегированным положением, они могли производить более выгодные операции, чем рядовые купцы, и подрывали торговлю последних.
Очень резко отзывается о гостях Кильбургер, называющий их царскими коммерции-советниками и факторами, неограниченно управляющими торговлей во всем государстве. «Это корыстолюбивая и вредная коллегия, довольно многочисленная», проживающая в разных местах и имеющая благодаря своему званию право повсеместной первой купли. Не имея возможности везде лично осуществлять свои права, они в больших городах назначают живущих там знатнейших купцов, которые пользуются привилегиями гостей и ради своей частной выгоды препятствуют развитию торговли. Гости «оценивают товары в Москве в царской казне, распоряжаются в Сибири соболиной ловлей и соболиной десятиной, как и архангельским рейсом, и дают советы царю и проекты к учреждению царских монополий». Гости препятствуют всякой свободе торговли, чтобы «они могли тем лучше разыгрывать хозяина и набивать свои собственные карманы». Простые купцы питают к ним вражду, и «если когда-нибудь, — прибавляет Кильбургер, — произойдет бунт, то чернь им всем свернет шею»{345}.