Меры торговой похитили при Пeтpe I и Екатерине II

.

«Торговля — мое дитя», — говорила Екатерина II. И она, и Петр Великий исходили из того, что «торговля верховная обладательница судьбины человеческого рода», почему «прилежать к ней» «есть дело самых высочайших особ достойное». Екатерина сама участвовала в созданной для торговли со Средиземным морем компании Владимирова, «опекунство» над которой было поручено генералу Мордвинову. Желая создать «знатную коммерцию», она учредила «многие регламенты и учреждения, «относящиеся до коммерции», в частности, ею «учинены» с другими державами «купечественные трактаты» «на выгодных кондициях».

Словом, они подражали европейским государствам, которые «коммерцию свою весьма распространили и в лучшее привели состояние». В сочинениях того времени об «исправлении купечества и торговли» говорится о необходимости облегчения «судового хода» и «кораблеплавания», об учреждении «особливой страховой компании», о создании «надежного развоза» продуктов, об «устройстве медных банков для транспорту денег билетами» и многом другом, служащем к «великой пользе коммерции».
Однако авторы их признают, что помимо «невозможности развозу на российских судах товаров», ибо «собственные российские купецкие корабли еще таковы», что вследствие «худого своего строения» и малости их «они для океана вовсе ненадежны», препятствием приведению торга в «цветущее состояние» являлись инертность и невежество русских купцов, а также отсутствие «единодушности» в купечестве и его «бескапитальность». Русские купцы «не весьма тщательны ко внешней торговле», они отличаются «всегдашним несогласием», «разномыслием и великой между собой ненавистью, что всего удобнее видеть можно на ярмонках, где богатые купцы угнетают маломочных, а сии последние понижением цен на свои товары и другими разными злоумышленными обманами делают подрыв богатым». Этим они «приводят себя в оскудение», будучи «подобны птицам, которые, найдя кусок хлеба, до тех пор одна у другой его отнимают, пока, раскроша на самые мелкие крупинки, смешают их с песком или с землею и совсем растеряют». «Весьма мало, да почти и совсем нет, — читаем в одном рассуждении 1762 г., — у нас в купечестве хороших капиталов, которые в состоянии были бы знатные с иностранными государствами торги отправлять». В России считается «не с большим двести тысяч торгующих». «Довольно известно», что «из того великого числа» большинство «купецкое токмо звание на себе несут» и «пропитание себе получают не купечеством, но бурлацкою и протчею черною работою или такими торгами и промыслами, которые и к купечеству причислить стыдно». Помимо них да еще «лавочников и сидельцев, которые, кроме гораздо знатных в иных государствах и в число купцов не ставятся, останется самая малая часть людей, кои по настоящему купеческому званию себя и дела свои ведут». Точно так же «если мы рассмотрим, — говорит князь Щербатов, — капиталы купцов, продающих товары при портах и покупающих оные, то ясно увидим, что у купечества нашего нет довольно капиталов, дабы своими собственными капиталами торг сей производить». Это подтверждали и иностранцы — английский посланник в 1782 г. сообщал своему правительству, что в России нет ни значительных купцов, ни банкиров, ни вообще денежных людей.
Чулков перечисляет 150 московских «капитальных» купеческих домов, которые обанкротились «большею частью от неразумения, от нерадения и от недержания купеческих книг или незнания генеральной купеческой науки». «Вот, — прибавляет он, — следствия пренебрежения необходимых в коммерции правил, которых в иностранном европейском городе последовать столь много и вдруг не может». К этому присоединялись и «бываемые в российских товарах обманы», и «непорядочная торговля», и презрение к русским со стороны иностранцев: «Когда иностранный купец стоит с русским, то кажется, что он стоит со своим слугою, и обращается с ним свысока». «Разве я не грек, что я не могу обманывать», — заявляют, по словам Шерера, писавшего в 1788 г., русские купцы.
Отсюда они не имеют кредита в других государствах, да сомнительно, чтобы они имели его и в своем, а между тем «кредит — душа коммерции». «Купечество наше, — говорит один автор 90-х годов XVIII ст., — чрез свои обманы давно потеряло свой кредит у иностранных, которые их упрекают, что они в канаты вмешивают паклю, в клей загибают сомовину, в паюсную икру закладывают каменья и дресну, в соленое мясо кладут головы с рогами, ноги с копытами и другие подобные сему делают подлоги». По его словам, в одной бочке с икрой, проданной голландцам, оказался даже «целый мертвый калмык»{479}.
По всем этим причинам давнишняя мечта — «вывоз в чужие государства отнять у чужестранных купцов и отдать то своим» — и к концу XVIII ст. не могла быть осуществлена. Еще в первой половине XVIII ст. один из прожекторов тоскливо вопрошал: «Какие способы употребить, чтобы освободить русских купцов от такой зависимости?» Но и в 70-х годах оказывалось, что русские купцы «не имеют никакой охоты, ни склонности» к торгу «без посредства чужестранных здесь купцов» в отдаленные другие государства и нимало о том «не помышляют». И теперь еще раздавались жалобы на то, что иные товары к нам поступают из четвертых рук, и один из авторов того времени говорил о русской торговле как о «гордиинском узле», для разрешения коего необходим «вождь, который бы к тому прямой путь показал», ибо она «поныне производится за море по большей части чрез чужие руки и на чужих судах». По словам Теплова, купцы русские «по сие время ничто иное, как прямые наемщики или, лучше сказать, извощики купцов иностранных».
С громовой речью против купечества выступил кн. Щербатов в Екатерининской комиссии 1768 г. по составлению нового уложения. Намерения Петра, говорит он, вовсе не состояли в том, чтобы русское купечество вело торговлю не только не выходя за границу, но даже из своего города. Петр старался развивать внешнюю торговлю России, но отвечали ли русские купцы таким попечениям? Учредили ли они конторы в других государствах? Имеют ли корреспондентов для узнания, какие куда потребны товары и в каком количестве? Посылали ли они своих детей учиться торговле? Нет! Они ничего этого не сделали. Неудивительно при таких условиях, что крестьяне отнимают у них торговлю. Пусть взглянут они, — продолжает Щербатов, — на плодоносную Россию. Они увидят со всех стран света прочие части вселенной, отверзающие врата русским произведениям, лишь бы только были охотники, которые пожелали бы брать чужестранные сокровища за наши продукты. Иностранцы приезжают в наши порты за нашими товарами и «тем обогащаясь сами, обогащают и нам». Но насколько бы прибыток этот умножился, если бы мы сами возили наши товары в чужие края и на промен брали бы чужестранные товары из первых рук. И не стыдно ли, — прибавляет он, — нам, здесь собранным россиянам, слышать, что гамбургцы и голландцы, будучи отдаленнее от Ледяного моря, чем мы от Колы, на 15 или на 18 градусов по прямой линии, кроме обхода Норвегии, приходят бить китов и получать себе прибыль почти у наших берегов, несмотря на то, что вооружение судов и договоры с матросами обходятся им весьма дорого… Как же было бы прибыльно русским купцам предпринять такой торг и по близости места, и по дешевизне найма матросов. Вот истинные ключи богатства купцов… Действительная польза отечества сопряжена с их обогащением{480}.
Щербатов был вполне прав. Доказательство тому образ действия архангельских купцов. Торговля их была стеснена исключительной привилегией графа Шувалова на беломорские сальные промыслы, действовавшей до 1768 г. По истечении срока ее была объявлена «торговля вольная» на сало и кожи морских зверей, треску и иную рыбу, но отпуск за границу этих продуктов предоставлен одним лишь мещанам и купцам Архангельского посада на 10 лет — за отсутствием у Архангельска других товаров, «свойственных сему месту для торгу своего за море». Как же использовало архангельское купечество эту «великую милость»? Оно ознаменовало получение привилегии торжеством с «пированием» и маскарадом. Но на большее у него пороху не хватило. Один из первостепенных купцов предложил, правда, «себе подобным богачам» скупить все сало и отпустить его за море на собственный счет, но те предпочли войти в соглашение с иностранцами и отпустить сало хотя и под своим именем, но на счет иностранных купцов, иначе говоря, продали свое имя иностранцам, не получившим права на сальный экспорт… Его примеру последовали остальные купцы: каждый из них стал «по своей дороге искать и ловить за продажу своего имени частную прибыль от иностранных по 5 коп. с пуда за отпуск сала за море на счет иностранных». Иначе говоря, получив столь ценную привилегию, архангельское купечество и не думало использовать ее для создания самостоятельного экспорта за границу, а эксплуатировало ее лишь путем переуступки ее иностранцам. Такое обложение в свою пользу экспорта за право пользоваться именем местных купцов являлось для последних наиболее упрощенным способом наживы, но самая торговля и львиная доля барышей оставались по-прежнему в руках иностранцев{481}.
Неудивительно при таких условиях, если депутат Екатерининской комиссии от Коммерц-коллегии Меженинов в целях покровительства купцам, «кои в чужие державы на свой счет торговать будут», предлагает такого рода льготу: семьи их освобождаются от «служб, поборов, налогов и тягостей», в купеческом банке прежде всего должно «удовольствовать их», в случае же «оскудения в торгах» они должны быть определяемы в директоры над таможенными сборами. Ободрение их доходит до предоставления им права покупки малолетних, которые должны быть обучаемы «навигации» в штурманской конторе, а затем употребляемы купцами к мореплаванию; или же следует брать детей у бедняков последней гильдии и, обучив их, раздавать торгующим за море купцам. Вот какие экстраординарные льготы необходимы были, чтобы побудить русских купцов к самодеятельности, но и они были тщетны.
Меженинов советует далее учредить в чужестранных торговых городах агентов, консулов и факторов из рижских и ревельских купцов, знающих коммерцию, а также для обучения коммерции посылать купеческих детей в чужие края.
Последнее предложение новизной не отличалось, хотя его и приходилось каждый раз повторять. Уже при Петре, вследствие незнания русскими купцами иностранных языков и полного незнакомства с характером и условиями торговли с Западом, послано было 12 купеческих сыновей из Москвы и Архангельска в Голландию и Италию для изучения в тамошних предприятиях торговли и итальянской бухгалтерии. Затем в 1723 г. велено было всегда содержать 15 человек для этой цели за границей таким образом, чтобы по возвращении одних отправлялись следующие. Впоследствии, при Екатерине II, указывалось на то, что это повеление Петра без исполнения оставлено и что русская торговля была бы в совершенно другом виде, если бы оно тогда же было выполнено. Теперь вновь предлагалась эта самая мера. В одном докладе 1761 г. рекомендуется отправить уже только 5 или 6 (а не 12 — 15) человек, взяв из лучших торговых фирм сыновей владельцев или приказчиков, в различные места Европы: Гамбург, Амстердам, Лондон, Бордо, Лиссабон и Кадикс. Владельцы должны их послать на свой счет для обучения торговле, но необходимо, чтобы правительство со своей стороны присоединило к ним 2—3 лиц в качестве инструкторов.
Этим путем автор, по-видимому, рассчитывал не только обучить их бухгалтерии и ведению торговых операций, но и установить связь с иностранными фирмами (ибо на Западе ни одного имени русского купца не слышали), создать русскому купечеству кредит и вообще бороться с приемами иностранцев, всячески дискредитирующих русских купцов за границей и подрывающих доверие к ним{482}.
Действительно, в 1764 г. Екатерина, которая говорила: «Я бы желала, чтобы мой народ сделался промышленником», велела «взять подписки с знатнейших первостатейных купцов, не пожелают ли они кого из своих детей… послать в чужие государства для пользы отечества и своей собственной». Ссылаясь на указ Петра, она прибавляла, что считает «за самонужнейшее и полезнейшее дело» для купца «сына своего в контору купеческую посадить на несколько лет для приобучения теории и практике купеческой», особенно в английских и голландских торговых городах. Похвальное дело совершит отец, который «не пожалеет капитал употребить» на это дело, или кто, будучи «уже в возрастных летах», сам захочет «путешествовать в лучшие и славнейшие коммерческие государства».
Но указ этот вызвал довольно слабый отклик. Были, правда, отдельные лица, которые пожелали приобрести «существительное купецкое познание», «от чего впредь происходить может государственная польза», и с этой целью отправиться в «вояж», в расчете найти за границей что-либо «примечательное» и в надежде, что иностранное купечество пожелает российскому «открыть в том знание». Однако и эти лица обычно желали совершить «вояж» не на «собственный кошт», а будучи посланы казной, «куда признано будет за способное». В 1766 г. и был сделан «опыт просвещения такого рода на казенный счет», причем все свелось к приказу выбрать в Архангельске двух детей, «лучших ежели можно домов», 11 — 12 лет, детей «доброй надежды и не совсем испорченного воспитания». Екатерина приписала: «А выберите с волею отцовскою, а не против желания сих». Они были отправлены в Лондон для обучения в английских конторах. Но этими двумя купеческими мальчиками дело и ограничилось{483}.
Создан был «план воспитательного училища из купеческих детей для коммерции». В комиссии по сочинению нового уложения депутат от Архангельска мотивировал необходимость учреждения такого училища тем, что Россия «лишается искусных негоциантов, каковыми просвещенная Европа наполнена будучи, всегда имеет верх одерживать в своих прибытках и того ради Россия может уподоблена быть такой мануфактуре, которая, имея хорошие материалы, а неисправные инструменты, не может достигнуть совершенства». Училище должно вырабатывать «доброго купца и доброго гражданина». Другой депутат, указывая на то, что в купеческих семьях оставшиеся после смерти родителей малолетние, пришедшие в возраст, проматывают отцовское наследство по причине худого своего воспитания, предлагает назначать к таким малолетним достойных людей в опекуны и обучать их нужным купцу наукам.
Но все это были пока только пожелания, планы будущего. Идея «купечество привести в познание» лишь весьма медленно проникала в толщу торгового класса.
В другом направлении торговая политика обнаруживает при Екатерине существенную перемену, отказ от прошлого. К числу тех «принципий», которыми Петр имел в виду «возвысить» коммерцию, принадлежало правило: торговать купецким людям так, как торгуют в иных государствах, — компаниями. От этого должно было получиться и «распространение торгов», и «казны пополнение» — последнему придавалось особенное значение. И эта мера, подобно другим, была, следовательно, заимствована с Запада. Еще в 1698 г. голландец Небель проектировал устроить компанию для эксплуатации северных рыбных и звериных промыслов, но не достиг своей цели. В 1713 г. Салтыков предлагал царю «велеть во всех губерниях учредить колонии или компании торговых людей и тем компаниям с принуждением велеть торговать в иные государства», со «вспоможением» от казны. Здесь мы имеем компании для торговли за море, притом с участием казны ввиду «бескапитальности» русских купцов, «ради скудости денег» (как говорилось при учреждении компании для торга с Испанией), и притом компании, учреждаемые по приказанию: «А буде волею не похотят, то и в неволю». Форма компании считается наилучшей: «Коммерции умножать… и для того компании строить». Указом 1724 г. велено «учинить определенные доли пайщиков с примеру остиндской компании»{484}. Последняя, вероятно голландская компания{485} с ее крупными оборотами и большими барышами, с ее завоеваниями в Индии, производила большое впечатление на умы современников, по-видимому и Петра.
Компании эти были, само собой разумеется, монопольные. Подобно тому как на Западе они снабжались исключительными привилегиями, так и у нас им предоставлялась монополия производства или сбыта определенных товаров — «отбирать безденежно, как серебро, так и инструменты того, кто будет сверх их компании оно мастерство производить»{486}. В 1728 г. комиссия о коммерции, рассматривая причины «помешания в торгах», предлагает «с пользою самому купечеству, разделить торги по компаниям… и кто в те компании запишется, снабдевать по достоинству их купечества привилегиями, что уже другим не-имеющим участия в той привилегии невольно торговать, разве кто от самой той компании удостоин будет и к привилегии имя его приобщится». Только путем исключительных привилегий и можно было привлечь «купецких людей» к компании. Жаловался ведь бар. Шафиров, что ко вступлению в устраиваемую им китоловную компанию «охотой склонить никого он не чает» и «все от того отговариваются нищетой». Он просит, «дабы определено было о том указом, обнадеживать ли ему такими или другими милостивыми ее величества кондициями, дабы он мог за подписью своею по тем городам послать для публикации».
Для эксплуатации рыболовных, китоловных, сальных промыслов на Белом море, но также по Волге, в Астрахани, на Камчатке и устраивались главным образом торговые компании наряду с промышленными компаниями для заведения фабрик и горных заводов, как и для разработки руды. Напротив, компании для торговли с иностранными государствами, подобные тем, которые мы находим в столь большом количестве на Западе, в особенности в Нидерландах, Англии, Франции, но также в Пруссии, Австрии, Дании, можно встретить у нас лишь в виде редкого исключения — все эти компании для торговли с Испанией, на Черном море (Темерниковская), на Средиземном (при Екатерине) имели очень кратковременное существование, состояли всего из нескольких участников и располагали весьма небольшими капиталами. Для осуществления их, как мы видели, не было ни инициативы, ни капиталов, ни общих условий непосредственной торговли с Западом. Иное дело, например, беломорские промыслы. Они были ближе и проще, у себя дома и особенно крупных капиталов не требовали. Указом 1704 г. велено было всего государства рыбные ловли «взять за себя великого государя и ведать и отдавать из Ижерской канцелярии… откупщикам на оброк с торгу из наддачи». Вслед за этим указано было компании Меньшикова, который уже раньше был назначен начальником над всеми рыбными ловлями и фактически был хозяином рыбных промыслов, «отдать промысел ворваней, моржевой и иных морских зверей… и иным никому тем промыслом без их компанейщиков соизволенья отнюдь не промышлять».
Компания Меньшикова и Шафировых просуществовала до 1721 г., когда снова было велено беломорские «промыслы содержать и на них морских зверей промышлять и рыбу ловить и сало топить и продавать и за море отпущать до нового указа всем промышленникам невозбранно». Вскоре, однако, последовало новое распоряжение о том, чтобы «рекам, которые от св. Носу к Коле, быть в компании», но «за неявлением ко вступлению прочих людей те промыслы содержались под смотрением коммерц-коллегии по 1731 год на казенном коште». Только в 1731 г. промыслы получила компания Евреинова, кроме рыбы трески, которая, в силу сенатского определения, «уволена в народ», т.е. является предметом свободного торга. Позже беломорские промыслы получил бар. Шафиров, в том числе и «уволенную в народ» треску, а вслед за ним в 1739 г. известный генералберг-директор бар. Шемберг, бежавший впоследствии за границу. После этого они перешли к Евреинову, а в 1748 г. были отданы графу Шувалову, и только по истечении срока его привилегии монополия была упразднена и права на эксплуатацию беломорских промыслов получило, как мы видели{487}, все купечество Архангельска{488}.
При Екатерине II вообще картина сильно меняется: компании и монополии исчезают, откупа отчасти остаются, но казна сдает соответствующие доходные статьи преимущественно целым городам или областям, как, например, астраханскому или архангельскому купечеству, или же и они уничтожаются «для того, чтобы не один, но все общество тем торгом пользовалось», а чтобы казна не лишилась дохода, откупная сумма заменялась повышением пошлины при отпуске за границу.
До Екатерины II, помимо частных компаний, получивших привилегию производства или торговли теми или иными товарами или эксплуатировавших сданные им на откуп казенные статьи, фигурировала в этой роли и казна: имелись товары, которые казна сама производила или которыми торговала — на монопольных основаниях. Как мы видели выше, в XVII ст. царь был первым купцом в своем государстве. При Петре первоначально число заповедных товаров росло, достигнув своего апогея в 1714 г.[32]; иностранцы не без основания утверждали, что это «стесняло и убивало торговлю в России». Но затем оно пошло на убыль, и «вольный торг» в смысле права продажи товаров частными лицами стал торжествовать. Указом 1719 г. царь, «милосердуя к купечеству Российского государства, указал казенным товаром быть только двум: поташу и смольчугу, а прочие товары, которые продаваны были из казны, уволить торговлею в народ, токмо с прибавочною пошлиною»{489}.
В первое время при преемниках Петра этот принцип соблюдался, хотя торговля ревенем в 1731 г. снова запрещена была частным лицам под страхом смертной казни. Но при Елизавете наряду с откупами снова появляются и товары, сбываемые казной, — кроме поташа, смольчуга, ревеня, также клей, икра, льняная пряжа. Только при Екатерине «для общественных выгод» снова был допущен свободный торг: имея «природное и матерное» попечение «о благоденствии подданных своих», Екатерина разрешила им продажу внутри страны, как и вывоз, даже таких товаров, как поташ и ревень, «предоставляя в пользу им те самые выгоды, кои принадлежали единственно короне». Ввиду многих неудобств, «клонящихся ко вреду и тягости общенародной», «освободительными» указами в «вольную торговлю» отдан был и китайский торг, и ввоз персидского шелка. Компания для торговли с Персией, Хивой, Бухарой и другая от Темерниковского порта для товарообмена с Турцией и Средиземным морем были лишены своих привилегий, и торговля объявлена доступной «всем невозбранно»{490}.
Уже в указе Петра III 1762 г. говорилось, что «коммерция должна быть не сокращена, а так благоразумно и рассмотрительно распоряжена, что все и каждый по мере и состоянию своему в оной соучавствуют». Поэтому торговые компании подлежали упразднению как «убежища банкротов», старавшихся «к своему обогащению имя компании выпросить», чтобы захватить торг «в свои руки и в разорении многих своего спасения искать». Этого принципа придерживалась и Екатерина. «Дешевизна, — говорила она, — родится только от великого числа продавцов и от вольного умножения товара». По поводу проекта сдачи на откуп торговли игральными картами она ответила коротко и ясно: «Чорт возьми с откупом»; представленный ей проект привилегированной морской компании она назвала «бешеным». Не менее решительно Екатерина высказалась по поводу предложения завести торговлю с Индией. «Купцам предложить торговать, где они хотят. Что касается меня, то я не даю ни людей, ни кораблей, ни денег и отказываюсь на всякие времена от всех земель и владений в Восточной Индии и в Америке». В другом случае она велела проект о монополии «партикулярных лиц» «возвратить его составителям с тем, чтобы и впредь о подобном не заикались», «буде сам его не издерешь», прибавляет она и замечает по поводу этого проекта, составленного по правилам всех монополистов: «В начале моего царствования я нашла всю Россию по частям розданною подобным компаниям, и хотя я 19 лет стараюсь сей корень истребить, но вижу, что еще не успеваю, ибо отрыжки сим проектом оказываются».
Это новое направление в области торговой политики выразилось и в различных сочинениях и записках того времени. «Торговля есть дочь вольности», — пишет Чулков. «Генеральные компании» обижают остальное купечество, говорит другой автор. «Великий вред коммерции» происходит от системы запрещений вывоза, объясняет составитель одной «мемории». «Знатные господа», получая откупа, «могут все законы перетолковывать в свою пользу». «Монополии и откупы почитать можно подрывом купечеству». Тот протест против всей системы стеснений, сопряженной со старой политикой меркантилизма, который к концу века обнаруживается на Западе, и у нас выражается в новых веяниях екатерининской эпохи{491}.[33]
* * *
Таможенные пошлины первоначально при Петре сохраняли тот же характер, о котором сообщал Кильбургер в половине XVII ст. Именно, по словам Юля, писавшего в 1711 г., иностранец, привозя товар в Россию, платил в Архангельске 10% с цены, но вносил их талерами, которые засчитывались за 50 коп., тогда как стоили вдвое более, так что в действительности пошлина составляла 20%. Кроме того, привезя товар в тот или другой город для продажи, он обязан был уплатить 6% с цены, а продав его, еще 5%, в обоих случаях русскими деньгами. Пошлина равнялась, следовательно, формально 10+6+5 = 21%, на самом же деле достигала 31%. Напротив, русский купец подлежал в Архангельске при покупке иностранного товара пошлине всего в 5% (русскими деньгами), а в городе, где сбывал, пошлине в 5% и сверх того по продаже еще в 5%, итого, платил 15%, или всего половину суммы, причитавшейся с иностранца{492}. Сохранялось, следовательно, по-прежнему усиленное обложение иностранных купцов, дифференциация пошлины не по товарам (последние облагались однообразно из того же процента), а по личности привозящего их купца. Это приводило, само собой разумеется, к тому, что иностранцы выдавали себя за русских или, как это было и раньше (см. выше), производили свои операции через подставных лиц, своих приказчиков из русских, действовавших в качестве самостоятельных якобы купцов.
Но впоследствии, при Петре, вся прежняя система фискального тарифа была заменена протекционной и притом в усиленном размере, причем ставки определялись в зависимости от соотношения между внутренним производством и привозом тех или других товаров: «Которая (фабрика) в четверть умножится против привозу (т.е. производство составит четверть привоза), то наложить четверть пошлины сверх обыкновенной (т.е. в 25% с цены), а которая в треть — треть наложить, а которая в полы, половину наложить (50%), а которая против привозу умножится, то три трети (четверти) капитала пошлин наложить». Сообразно этому в 1724 г. установлены огромные пошлины в 75%, в других случаях — в 50%, даже в 25%, были, впрочем, и более низкие, вывозные же составляли около 3%{493}. Русские по-прежнему облагались ниже, чем иностранцы, но теперь уже только в случае вывоза и привоза товаров на русских судах{494}, следовательно, принималась во внимание не только личность торговца, но и судно, точнее, экипаж судна.
При столь высоком тарифе контрабанда должна была успешно развиваться, и процветанию ее содействовало отсутствие всякой пограничной стражи — все сводилось к устройству застав по большим дорогам, малые же между ними велено было завалить лесом или перекопать рвами, что, конечно, не мешало проезду по ним. Но товары водворялись не только из-за границы, но и из остзейских областей, где тариф в портах действовал прежний, гораздо более низкий, и откуда они, несмотря на запрещения, проникали во внутренние губернии{495}.
В результате все провозилось «воровски» торговцами, которые «раза по три в год ездят в королевство Польское, в Бреславль, в Слезу (Силезию) и Амбург и там такие товары покупают и, возвратясь назад, налаживают дорогу, чтобы Ригу объезжать, тоже на дорогах всякие заставы, которые зело плохи, объезжают, и привозят без всякой трудности в Москву и продают купцам, которые их по малому делу в лавках держат»{496}.
Пошлина взималась с цены товара, а цена показывалась самим купцом. В качестве средства борьбы с показанием чрезмерно низких цен таможне было предоставлено право брать на себя низко оцененные товары сразу очень большими партиями с прибавлением 20%. Для того чтобы лишить цольнера, как называется заведующий таможней, этой возможности, купцы либо доставляли товары сразу очень большими партиями, так что у цольнера не хватало средств для покупки их, либо провозили их через такую таможню, где невозможно было продать товар, так что цольнер вынужден был согласиться на купеческую оценку, как бы низка она ни была. Во многих случаях таможенники искали тех товаров, которые нужны были им самим, и их скупали, остальные же оставляли объявителю, не обращая внимания на оценку. Таможенные служащие вообще наживались; недаром говорили, что «таможня золотое дно». Большинство таможен находилось на откупу, откупщики же, совершенно не интересуясь протекционной политикой Петра, находили для себя более выгодным заменять высокие запретительные пошлины, сильно сокращавшие привоз товара, более низкими, благодаря чему усиливался привоз товаров и таможенный доход возрастал. Импортеры не имели основания жаловаться на такое понижение ставок, но зато высокий покровительственный тариф превращался в нечто совершенно иное, и оказывалось, что «ныне, как высокая пошлина», товаров провозится «только множественное число и так дешево, как 15 лет назад, когда высокой пошлины не было».
Ясно было, что пошлины необходимо понизить. Это сделано было тарифом 1731 г., который не только отличался значительной умеренностью, но и заменил пошлины с цены для большинства товаров ставками с числа, меры, веса, так что на показания купца уже не приходилось полагаться. Но зато ввиду различной ценности отдельных сортов того же товара тариф значительно усложнялся — приходилось каждую статью делить на много подразделений{497}. Но он просуществовал лишь до 1757 г., когда появился новый тариф, который вернулся к тарифу 1724 г. (на последний делались нередко ссылки) и даже превзошел его — пошлины доходили до 60 — 80% стоимости товара и даже превышали ее.
Впрочем, эти огромные ставки были отчасти последствием и того, что к внешним пошлинам в тесном смысле были присоединены и пошлины, взимаемые взамен отмененных в 1753 г. внутренних сборов. Последние существовали еще в половине XVIII ст. в 17 различных видах, отчасти сохранившихся со времен Новоторгового устава, отчасти введенных вновь Петром и его преемниками. Среди них наибольшее значение имела внутренняя рублевая пошлина, взимаемая при ввозе товара в пределы города. Сборы эти, особенно тяжело ложившиеся на малоценные товары, взимались откупщиками в большем размере, чем следовало, и приводили, по словам графа Петра Шувалова, к тому, что многие люди подвергались суду и наказанию, и народ разорялся, а между тем «необходимо оный народ на первый план рассуждения себе представить и смотреть за тем, чтобы он не пришел в крайнюю слабость»{498}. Настаивая на отмене этих сборов, Шувалов указывает на то, что целовальники при взимании их «чинят притеснение и убытки» и с крестьян «снимают шапки и отбирают рукавицы и опояски». «Троицкая Сергиева Лавра от Москвы отстоит в 60 верстах, но на оной дистанции мостов или гатей 4 или 5, в том числе когда в межень можно мост или гать объехать, и по мосту не едет, а мостовое платит также, и тако, например, когда крестьянин везет на продажу в Москву воз дров и за него возьмет 15 или 20 коп., и из того числа заплатит в Москве пошлины, да в оба пути мостовое и себя и лошадь содержит чрез 120 верст, и затем домой едва ль привезет половину»{499}.[34]
По предложению Шувалова внутренние сборы были в 1753 г. упразднены, что вызвало ликование в народе, а чтобы казне убытка не было, переложены на привозные и вывозные товары, так что внешние пошлины были увеличены на 13%. Первоначально эта прибавка взималась отдельно (в русских деньгах, в отличие от прочей пошлины, взимаемой по тарифу 1731 г. в ефимках), и только в тарифе 1757 г. обе были слиты вместе.
Вместе с тем вернулись к таможенному откупу, который взял Шемякин с компанией, получивший звание обер-инспектора и ранг-майора, но еще до истечения срока Екатерина, вступив на престол, отняла у него откуп, ибо за последние полгода он не уплатил установленной суммы, вследствие чего казна «не малый убыток претерпевала», «да и вообще он (Шемякин) в беспорядочном правлении оказался». Шемякин оправдывался тем, что от соседних с границей жителей никакой помощи нет, напротив, они сами, по соглашению с поляками и с русскими купцами, собравшись человек по сто и более с ружьями и копьями, беспрерывно провозят товары, а удержать их нельзя по причине малочисленности команды на форпостах. Что же касается объезжающих границу военных команд, которые должны были бы оказывать содействие таможенникам, то они таможенных служителей немилосердно бьют и держат долгое время под караулом и тайно проезжающих с товарами людей из-за взяток пропускают через границу, оговоренных к следствию не дают, нарочно посланных в разъезды мучительно бьют, а на Колыбельском посте и смертное убийство учинилось{500}.{501}
В 1766 г. тариф был значительно понижен. Покровительственная пошлина ограничивалась 30%: «Оный излишек в 30% к поощрению быть может; ежели же не доволен, то такие фабрики держать бесполезно». Высокими пошлинами облагались лишь товары «к домашним уборам и украшениям, также к роскоши в пищи и питии следующие». Эта система сохранена была и тарифом 1782 г., но все же контрабандный привоз на западной сухопутной границе по-прежнему процветал, почему предложена была крайняя мера — вовсе закрыть эту границу[35]. Граф Миних, управлявший таможенными сборами, на это ответил, что хотя «сие есть самое легчайшее средство воспрепятствовать таможенным служителям делать вспоможение тайному привозу», но вместе с тем «сие средство будет подобно тому человеку, который все деревья в своем саду вырубить захотел для того, чтобы воры плодов не крали». Комиссия о коммерции, рассматривая вопрос о том, как бы «убавить» «воровство», ибо «искоренить никакого соединенного с свободою коммерции способа изобрести невозможно», находила, что не следует «разрушать» числа таможен, чтобы «не затворить чрез то течения торговли»; тем более, что и при закрытии западной границы нет гарантии, что товары не будут все-таки водворяться, ибо их нетрудно будет снабдить за границей клеймами русской таможни, почему заарестовать их на внутренних рынках как контрабанду невозможно будет. Несмотря на это, торговля все же была «утеснена»: указом 1788 г. был запрещен привоз через западную сухопутную границу всякого рода иностранных шелковых, шерстяных, бумажных и прочих товаров, также напитков и вещей, за исключением лишь некоторых изделий.
Так был разрублен гордиев узел: ребенок, по немецкой поговорке, был выброшен вместе с выливаемой ванной.

Комментарии и пинги к записи запрещены.

Комментарии закрыты.