Крупная промышленность при Петре Первом

.

Великая реформа Петра Великого, которая вывела Россию «из небытия в бытие», представляет собой, по словам Соловьева, великий подвиг, огромный, всесторонний переворот, сопровождающийся крупными всемирно-историческими последствиями и заложивший новые начала во всех сторонах внутренней жизни народа{710}. Петр «взял из старой Руси силы, верховную власть, право, сословия, а у Запада заимствовал технические средства для устройства армии, флота, государственного и народного хозяйства, правительственных учреждений» и все же произвел «коренной переворот», или «скорее потрясение; оно было революцией не по своим целям и результатам, а только по своим приемам и по впечатлению, какое произвело на современников».

Впечатлительным иностранцам «Россия представлялась как бы одним заводом; повсюду извлекались из недр земных сокрытые дотоле сокровища; повсюду слышен был стук молота и топора; отовсюду текли туда ученые и всяких званий мастера с книгами, инструментами, машинами, и при всех этих работах виден был сам монарх как мастер и указатель. Но даже иноземцы, недоверчиво смотревшие на промышленные усилия Петра, признавали, что при множестве лопнувших предприятий некоторые производства не только удовлетворяли внутренний спрос, но и снабжали заграничные рынки, например, железом, парусиной»{711}.
Однако насколько подготовлена была та почва, в которую бросались эти новые семена? Впервые поставил этот вопрос Корсак в своей замечательной книге «О формах промышленности» и пришел к отрицательному выводу. «Самое важное условие для развития фабричной промышленности в стране, — говорит он, — есть подготовка значительной части населения к роли искусных и дешевых работников… Россия в эпоху Петра находилась в положении, далеко не благоприятном для введения в ней фабричного или мануфактурного способа производства. Петр между тем хотел перенести на русскую неподготовленную почву мануфактурную деятельность в полном и целостном ее объеме. Он разом захотел ввести у нас почти все отрасли промышленности, существовавшие в то время на Западе. В одно и то же время нужно было и подготовить работников, и основывать фабрики, и открывать сбыт для их произведений. Средства, которые избрал Петр для исполнения своих планов, заключались большею частью в тех мерах и той регламентации, которые были произведением меркантилизма на Западе»{712}.
Корсак находит, что «самый прямой и естественный переход к фабричной и мануфактурной форме производства должен бы состоять в соответственной организации тех местных и наиболее распространенных промыслов, изделия которых прежде имели довольно обширный сбыт… Вместо того чтобы простых сельских ремесленников, которые до сих пор работали на продажу в свободное время самостоятельно, делать фабричными работниками, было бы гораздо лучше сделать их самих фабричными предпринимателями, — и вместо того, чтобы строить на счет казны фабрики и отдавать их потом купцам и помещикам, не лучше ли было бы отдавать их целым местностям, которые были заняты тем же промыслом при помощи домашних простых орудий… Новая форма промышленности была решительно противоположна всем народным привычкам и формам жизни»{713}.
Эта мысль — что Петр направил развитие нашей промышленности по ложному пути, придал ей искусственный характер насаждением крупного производства, повторялась затем многократно. Ярким выразителем ее, хотя и в несколько видоизмененной форме, является П. Н. Милюков. Он касается этого вопроса уже в своем «Государственном хозяйстве в России в первой четверти XVIII ст.». «В необходимости целей, — читаем здесь, — в которой сомневались современники Петра, было бы теперь поздно и бесполезно сомневаться; относительно своевременности их постановки могут быть, к сожалению, два ответа, смотря по тому, будем ли мы их рассматривать по отношению к внутреннему или внешнему положению России. По отношению к внешнему положению России своевременность постановки этих целей доказывается уже их успешным достижением… По отношению к внутреннему положению ответ на вопрос должен быть отрицательный. Новые задачи внешней политики свалились на русское население в такой момент, когда оно не обладало еще достаточными средствами для их выполнения. Политический рост государства опять опередил его экономическое развитие… Ценой разорения страны Россия возведена была в ранг европейской державы»{714}.
Указывая на то, что на Западе «домашняя форма промышленности мало-помалу превратилась в чисто капиталистические формы», в другом своем сочинении тот же автор противопоставляет Западу Россию, где «мануфактура и фабрика не успела развиться органически, из домашнего производства, под влиянием роста внутренних потребностей населения», а «создана была впервые правительством, которое руководилось при этом как своими нуждами (например, в сукнах для армии), так и теоретическими соображениями о необходимости развития национальной промышленности… Старинные русские кустари при этом были забыты и новая форма производства перенесена с Запада готовою. В стране без капиталов, без рабочих, без предпринимателей и без покупателей эта форма могла держаться только искусственными средствами и привилась лишь благодаря продолжительному и усиленному покровительству. Рабочие даны были фабрикантам даровые в лице приписанных к заводам крепостных (так называемых поссессионных крестьян). Покупатели даны были обязательные, так как фабрики получили монополию на производство, а однородные иностранные продукты были обложены тяжелыми ввозными пошлинами». И результат все же получился слабый. При поверке в 1730 г. многие фабриканты оказались «подложными», а в 1744 г. «за неразмножением фабрик и за худым мастерством сделанных на тех фабриках товаров» закрыты были 44 фабрики; немало предприятий закрылись и сами собой{715}.
Против этих взглядов решительно выступил М. И. Туган-Барановский. Он исходит из того факта, что «Петру несомненно удалось вызвать у нас крупное производство» — это подтверждается количеством и размерами возникших при Петре фабрик; о дальнейшей их судьбе, о «подложных» фабриках он не упоминает. Возвращаясь, таким образом, к старому, приведенному выше взгляду об огромном значении деятельности Петра в области создания нашей промышленности, Туган-Барановский, однако, в отличие от указанного направления не ограничивается констатированием факта, а старается показать, что «случайные личные воззрения Петра и его преемников» отнюдь не играли решающей роли в истории нашей промышленности. Он пытается установить, что хотя в «допетровской Руси не существовало промышленного капитализма, но был развит торговый капитализм… концентрация торгового капитала, наблюдавшаяся в допетровской Руси, была вызвана не правительственными мероприятиями, а естественной эволюцией торговли, преимуществами крупной торговли перед мелкой». Дело в том, что «ничего не может быть ошибочнее представления о Московской Руси, как о государстве исключительно земледельческом, почти не имевшем торговли. Наоборот, всех иностранцев, приезжавших в XVII веке в Москву, поражало развитие торговли в этом городе и вообще склонность русских к торговле». Мало того, торговый капитал успел к этому времени проникнуть и в область промышленности. «Уже в XVII веке кустарь был в руках торговца, владевшего рынком», «торговец являлся необходимым посредником между производителем (в огромном большинстве случаев деревенским кустарем) и потребителем»{716}. Этот-то торговый капитал, — по мнению М. И. Туган-Барановского, — и явился базисом, на котором основалось крупное производство в эпоху Петра». Но «торговец отнюдь не обнаруживал наклонности делаться самостоятельным предпринимателем и обращать своего поставщика-кустаря в наемного рабочего, работающего в мастерской хозяина». Перемена произошла лишь благодаря тому, что на сцену выступил новый фактор — государство. Последнее нуждалось в целом ряде предметов вооружения, обмундирования и т.д., и самые крупные фабрики и заводы — оружейные, пушечные, литейные заводы, суконные, парусно-полотнянные, писчебумажные фабрики — поставляли свои изделия исключительно или главным образом в казну. «Итак, — заключает он, — хотя без мер, принятых Петром, крупное производство не имело никаких шансов развиться в тогдашней России, эти меры имели успех лишь вследствие подготовленности русской экономической почвы к новым формам промышленности». Да и самая «промышленная политика Петра совершенно не была случайна, диктовалась экономической необходимостью. Промышленное производство России по западноевропейскому образцу было так же необходимо, как и переустройство ее армии на европейский лад. Для того чтобы успешно вести войну, требовались не только обученные солдаты, но также и пушки, ядра, порох, оружие, солдатское сукно, полотно» и т.д. Наконец, если «крупное производство возникло в России под непосредственным влиянием правительства», то это вовсе не является чем-либо характерным именно для русской промышленности, ибо не существует ни одной страны в мире, на Западе или на Востоке — все равно, где капитализм развился бы без деятельной поддержки правительства. Об «искусственности» русского капитализма, таким образом, говорить не приходится{717}.
Для того чтобы дать ответ на этот поставленный в нашей литературе вопрос, необходимо прежде всего уяснить себе хотя бы в общих чертах, как совершалось развитие промышленности в эту эпоху в Западной Европе. Ведь, в сущности, проблема ставится таким образом: была ли у нас почва для создания промышленности в той же мере подготовлена, как в других государствах, или же в отличие от них вся промышленная реформа была построена на песке, не имела прочного фундамента в виде необходимого капитала и рабочей силы, в виде спроса со стороны населения на промышленные изделия. Только при таком сопоставлении выяснится, насколько искусственным являлось то направление, которое Петр дал русской хозяйственной жизни.
Прежде всего надо иметь в виду, что и в странах Западной Европы везде и повсюду — возьмем ли Англию, Голландию, Францию или Австрию, Пруссию и другие германские государства или, наконец, Скандинавский полуостров, Испанию и Португалию — создается в XVII-XVIII ст. промышленность в форме кустарного производства, отчасти — в гораздо меньшей степени — и централизованных мануфактур, причем во всех странах инициатива исходит от правительства: оно принимает всевозможные меры поощрения и содействия ее созданию и развитию. Петр Великий в этом отношении не выдумал ровно ничего нового, он применил на русской почве то, что уже до него осуществляли Кромвель и Кольбер, прусские короли, нидерландские штаты, и то, что после него практиковалось Фридрихом Великим и Марией Терезией. Везде и повсюду государство «давило на население, заставляло его выйти из обычного инертного и апатичного состояния, старалось вытащить застрявшую в грязи телегу народного хозяйства». Трогательную картину представляют собою попытки Кольбера «подталкивать своих особенно неподвижных современников», несколько ускорить их бег путем привилегий и денежных пособий, иммиграции иностранцев и ряда других мер. «Он был первым предпринимателем среди своей нации, — читаем о шведском короле Густаве Ваза, — он сумел и извлечь богатства из недр Швеции, и использовать их в интересах казны, и указать купечеству новый путь не только торговыми договорами и охранительными пошлинами, но и собственной широко поставленной морской торговлей».
На первом плане всегда стояли и на Западе потребности государства, точнее, нужды военные. Эпоха XVII—XVIII ст. является периодом почти беспрерывных войн на Западе, войн между Англией и Францией, Англией и Нидерландами, Англией и Испанией, Францией и Нидерландами, войн Людовика XIV, Фридриха Великого. Для ведения войн нужны были обширные армии и флот, которые создаются в эту эпоху и па содержание которых необходимы были многочисленные и разнообразные отрасли промышленности. Для армии нужно было сукно и холст на обмундирование, холст нужен был и для палаток, и для парусов, кожи необходимы были для обуви, седел, сбруи и всякого рода иных приспособлений. Не менее велика была потребность в оружии — ружьях, пушках, снарядах, холодном оружии, а для всех этих предметов вооружения необходима была добыча железной и медной руды и переработка руды в железо и сталь. Наконец, для флота, кроме выделки парусов, нужно было кораблестроение, производство канатов, якорей. Всеми этими потребностями военного характера объясняется то особое внимание, которое правительства Запада уделяют шерстяной, льняной и кожевенной промышленности, горному делу, металлургическому производству и кораблестроению, частью создавая собственные казенные предприятия, частью поощряя деятельность частных лиц и компаний.
Наряду с этим имелись в виду и потребности другого рода — потребности государя, двора и придворной аристократии в предметах роскоши, в одежде и белье высшего сорта, в частности из шелка и кружев, в стеклянной и фарфоровой посуде, в обоях, коврах, мыле и парфюмерных товарах, изделиях из табака, в ценной мебели и зеркалах и многом другом. Отсюда и находим предприятия двоякого рода. С одной стороны, горные и металлургические, пушечные и ружейные заводы, производство суконное, льняное, кожевенное, парусное, кораблестроение, а с другой стороны — предприятия шелковые, кружевные, зеркальные, стекольные, фарфоровые, обойные, табачные, мыловаренные н опять-таки суконные и полотняные, только вырабатывающие полотно тонкое, шерстяные ткани для двора и аристократии.
Многие из этих отраслей промышленности, как производство шерстяное, льняное, кузнечное и оружейное, кожевенное, уже и раньше существовали и развивались вполне самостоятельно по инициативе скупщиков-торговцев, которые давали заказы главным образом деревенскому населению, нередко снабжали его сырьем, а затем готовые изделия сбывали по городам и рынкам, поставляли и казне, для двора, для армии. Но этого производства теперь, с ростом армии и флота и с увеличением количества войн, оказывалось уже совершенно недостаточно. Поставщики не в состоянии были снабжать армии сукном, обувью, оружием в том количестве, какое нужно было, и с той быстротой, как этого требовала война. Необходимо было создать массовое производство и притом скорое производство.
Других же товаров в стране и вовсе не было. Приходилось пересаживать иноземные производства, привлекать иностранцев, которые насадили бы новые отрасли и обучили бы им туземное население. Только таким путем везде и повсюду создавали производство шелка, бархата, позументов, производства стекла, зеркал, фарфора, часов, лент, кружев, обоев, мыла, как и новых сортов шерстяных, льняных, полубумажных тканей.
Но как создать и развить все эти отрасли промышленности? Для этого нужен был труд и капитал. Добыть необходимую рабочую силу было делом нелегким. Праздношатающихся и нищенствующих людей было повсюду великое множество, но для работы они часто были непригодны, да сплошь и рядом ее избегали, предпочитая бродяжничать и питаться подаяниями. Государство везде и всюду вступает в борьбу с этим злом, стараясь сократить число нищих и бродяг и в то же время использовать их, снабдить ими вновь создаваемую промышленность. Учреждаются работные дома, исправительные заведения для нищих, бродяг, проституток, приюты для бездомных и нищенствующих детей и сирот, и в этих учреждениях производятся разнообразные промышленные работы. Или же сидельцев этих заведений и детей-сирот отдают предпринимателям для употребления их в промышленности{718}.
Не менее сложным являлся вопрос о необходимом капитале. Наивны, конечно, рассуждения, будто в Западной Европе капитализм был менее подготовлен, чем у нас, ибо там господствовало цеховое ремесло, как утверждал Струве. На самом деле цехи в XVII ст. состояли уже отнюдь не из одних ремесленников. Были организации, сохранившие цеховую форму, но состоявшие из одних кустарей, работавших на торговца. Иногда и компании последних принимали форму цеха или скупщики наряду с кустарями входили в состав того же цеха. Но что еще важнее, это то обстоятельство, что в различных западноевропейских государствах был налицо значительный капитал, созданный заокеанской торговлей, благодаря которой золото и серебро из колоний притекало в огромном количестве. Этот капитал в Англии и в Нидерландах имелся в изобилии, и его прекрасно можно было использовать для новой промышленности. Низкий уровень процента, головокружительная спекуляция на бирже в начале XVIII ст., стремление помещать деньги в государственные займы — все это свидетельствовало о том, что капитал имеется в стране в обильном количестве. Достаточно было толчка со стороны правительства в виде таможенного протекционизма, поощрения иммиграции иностранцев, и такие страны, как Англия и Нидерланды, стали вскоре промышленными государствами, удовлетворявшими собственные потребности произведенными у себя дома изделиями, не нуждаясь в иностранном привозе. Материальной помощи со стороны государства здесь совершенно не требовалось. Не было ни казенных предприятий (за немногими редкими исключениями, в виде, например, арсеналов), ни снабжения частных лиц или компаний правительственными ссудами.
Несколько труднее было положение во Франции. Там хотя и имелось значительное число капиталистов, наживших состояния на торговле с колониями и на биржевых операциях, в особенности же на откупах всякого рода, все же капитал этот далеко не столь охотно шел в торговые и промышленные предприятия, как в Англии и Нидерландах. Откупщики предпочитали помещать свое состояние в земле и этим путем пробираться в дворянство. Кольбер поэтому вынужден был, не ограничиваясь привлечением иностранных мастеров, выдачей исключительных привилегий на право производства тех или других товаров, предоставления новым предприятиям звания королевской мануфактуры и т.д., еще и снабжать новые предприятия нужным им капиталом, выдавать беспроцентные ссуды, безвозвратные пособия, награды мастерам и т.д., а нередко приходилось и попросту учреждать казенные предприятия, так как частных лиц не находилось. Равным образом и при создании заокеанских торговых компаний казна, король и члены королевской семьи принимали на себя большую часть акций.
Еще хуже дело обстояло в таких странах, как Пруссия, Баден, Бавария, Австрия. Они в заокеанской торговле никакого участия не принимали, колоний не имели, и поэтому тот поток золота и серебра, который шел оттуда в Европу, проходил мимо них. Вообще они вели торговлю из вторых рук, получая заокеанские товары из Нидерландов, Франции, Англии. Эти государства страдали недостатком в капиталах. Но им трудно было создать собственную промышленность и вследствие иноземной конкуренции, ибо заграничные товары производились дешевле и лучше. По всем этим причинам промышленная политика этих стран приняла несколько иной характер, чем политика Англии и Нидерландов. Прежде всего мы здесь находим большое количество казенных предприятий. Горные заводы, литейные и плавильные, фарфоровые и многие другие учреждаются казной. Иногда казна старается передать их частным лицам, в других случаях, напротив, учрежденные последними предприятия, остановившиеся и готовые закрыться, переходят в руки государства, которое старается как-нибудь спасти их. С другой стороны, частные предприятия не могут возникать без ссуд и пособий со стороны казны. И в дальнейшем они каждый раз обращаются к казне за помощью, ибо собственными средствами не в состоянии дальше вести дело. Отсюда непрерывные и крупные выдачи из казны на развитие промышленности. Для того сравнительно небольшого производства, которое уже к началу XVII ст. существовало и которое главным образом покоилось на кустарном труде деревенских жителей, было достаточно капитала. Но с расширением производства для нужд армии и с появлением новых отраслей промышленности, перенесенных из других стран, капитала этого уже было слишком мало, и необходима была помощь казны. А в то же время приходилось принимать и разного рода принудительные меры, заставляя местных торговцев приобретать изделия новых предприятий, вынуждая предпринимателей продолжать производство, хотя бы оно и было убыточно, и т.д.
Как мы видим, в этих странах новая промышленность отчасти носила искусственный характер. Она далеко не всегда вызывалась существующими потребностями, производство предметов роскоши нередко превосходило спрос на них, да и нужного для этого каптала не имелось, как и не было нередко рабочих рук. Принудительные меры, практикуемые по отношению к предпринимателям, торговцам, потребителям, рабочим, лучше всего подтверждают это положение. И соответственно этому и результаты были далеко не всегда блестящи. В то время как английская и нидерландская промышленность весьма успешно развивалась, многие созданные во Франции Кольбером предприятия не двигались с места, другие после его смерти, как только усиленная поддержка их прекратилась, стали закрываться. Из созданных Фридрихом Великим отраслей промышленности многие лишь временно развивались, впоследствии же почти совершенно исчезли: так вся вызванная им к жизни с таким трудом и со столь крупными жертвами для казны шелковая промышленность уже к концу его царствования стала прекращать свое существование. В Силезии им было вызвано в жизнь множество разнообразных предприятий: торговцев и дворян, монастырей и евреев, — всех заставляли учреждать предприятия. И в сообщаемых королю периодических данных о числе заведений и занятых в них рабочих цифры постоянно росли. Но на самом деле отмечали только прирост, но не убыль, не указывали большого количества очень скоро закрывшихся предприятий.
И все же никто не станет утверждать, что вся эта промышленная политика была бесплодна. Если многое не удавалось, различные меры оказались безрезультатными, государство нередко искусственно вызывало новые отрасли производства, то все же известные успехи были достигнуты, и наряду с многочисленными погибшими предприятиями были и такие, которые успешно развивались, или на месте одних, закрывшихся, возникали другие. Во всяком случае, начало было положено и все было подготовлено для фабричной промышленности XIX ст., для эры машин и двигателей.
С такой точки зрения мы должны рассматривать и деятельность Петра Великого. Несомненно, что торговый капитал у нас существовал и до Петра и кустарная промышленность в XVII ст. была построена на нем и без него не могла бы существовать. Иностранцев, посещавших Россию, поражала коммерческая предприимчивость русских, их любовь к торговле; все они вплоть до самых важных, во главе с «первым купцом-царем», занимаются торговлей. «Все здесь, от высшего и до низшего, только и думают о том, как бы тут или там на чем-либо нажиться». Иностранцы поражались обилием московских лавок и рядов со всевозможными товарами, чем Москва превосходит самые крупные торговые центры{719}. Мало того, у современника Петра Посошкова, как указывает М. Н. Покровский, «уже намечается тот пункт, где торговый капитализм переходит в промышленный»; «без купечества, — читаем у Посошкова, — никакое не только великое, но и малое царство стоять не может; купечество и воинству товарищ: воинство воюет, а купечество помогает». Только, добавляет М. Н. Покровский, параллель Посошкова можно бы перевернуть: «в петровской политике роль души приходилась на долю купечества, а воинство было телом, той материальной силой, которая «уготовляла потребности торговому капиталу»{720}.
Но, конечно, одного факта существования торгового капитала в Московском государстве «недостаточно, чтобы признать петровскую фабрику порождением именно этого капитала. Необходимо ранее установить, какие именно причины побуждали представителей торгового капитала перейти к организации крупной промышленности, заключались ли эти причины в условиях самого экономического процесса», и далее необходимо выяснить, «достаточны ли были силы торгового капитала для задачи создания крупного производства»{721}. Дать утвердительный ответ на эти вопросы невозможно не только для России, но, как мы видели, и для многих западноевропейских государств. Сам по себе торговый капитал был слишком слаб и слишком инертен для создания новой промышленности — без помощи государства и без его поощрения дело не могло обойтись.
Наша промышленная деятельность и раньше развивалась под влиянием потребностей казны. Для казенных надобностей ремесленников вызывали, как мы видели в XVII ст., из провинциальных городов в Москву. В Туле в 1625 г. насчитывалось 33 кузницы, из них 17 казенных. С 1628 по 1677 г. число казенных ремесленников в Туле увеличилось в три раза. Те мастера-иноземцы, о которых мы говорили в предыдущей главе, вызывались на государеву службу, и это, как мы видели, не было одной лишь фразой. Либо они лили пушки, выделывали порох, отыскивали руду, изготовляли селитру для армии, либо они работали для дворцовых нужд, как золотых и серебряных дел мастера, производители стеклянных сосудов, шелковых материй, бумаги. В большинстве случаев заводимые ими предприятия являлись казенными, устраивались на счет государя и мастера, получали от него жалованье, и лишь в немногих случаях мы находим частные заведения (железоделательные Марселиса и Акемы, стеклянное Коэта). Правда, мы упоминали и о таких иностранцах, о которых говорится «кормится у города, у иноземца работой своею», в частности «шьет на иноземцев платье», но это были, по-видимому, мелкие ремесленники, которые работали в новой иноземской (Новонемецкой) слободе на проживающих там «служилых немцев», т.е. военных людей (среди 204 домовладельцев слободы находим в 1665 г. 142 офицера) и прочих иностранцев. Этих ремесленников надо отличать от тех иноземцев, которые должны были заводить новые отрасли промышленности в стране или расширять уже ранее существовавшие.
Петр первоначально шел тем же испытанным путем — создавал казенные предприятия, имея опять-таки в виду нужды казны, которые усилились вместе с реформой армии, получившей внешний вид и строй европейской регулярной армии. Если к этому прибавим, что Петр впервые создал флот в России, то ясно станет, что существовавшая в те времена промышленность не могла удовлетворять нуждам государства.
Отсюда многочисленные указы об учреждении петрозаводского, сестрорецкого и охтенского металлургических и оружейных заводов, об устройстве селитренного завода в Казани, позже в Киевской губернии, в великороссийских и малороссийских городах, о создании полотняных предприятий и вызове с этой целью мастеров из-за границы{722}.
Однако очень скоро он меняет свою политику в том смысле, что той же цели — развития промышленности для казенных надобностей — старается достигнуть при помощи частных предпринимателей. Поэтому казенные предприятия передаются частным лицам. Сознание невозможности для казны вести промышленные предприятия появляется уже гораздо раньше. В 1633 г. вызваны иностранцы, которым поручается производство, ибо казенное не удалось — «учали было в нашем государстве на Москве делать тянутое и волоченое золото и серебро и канитель… и медное дело и то дело учало ставиться дорого и прибыли нашему царскому величеству в это деле было мало»{723}. Однако это были лишь единичные случаи. По общему правилу все делалось на казенный счет, и, по-видимому, до Петра иначе поступать невозможно было. Только теперь — хотя и с трудом превеликим — нашлись охотники, частные промышленники. Так, в 1711 г. велено было «полотняные заводы и в новонемецкой слободе купленные дворы, которые ведомы в посольском приказе, с призванными к тому делу мастерами-иноземцами по договорам их, и русских людей, обучившихся тому делу, отдать купеческим людям, которые торгуют в Москве: Андрею Турке, Степану Цынбалыцикову и другим»{724}. В следующем году приказано было и суконные предприятия отдавать частным лицам, с тем чтобы казна через пять лет могла уже довольствоваться сукнами русского производства: «Завод суконный размножать не в одном месте, а так, чтобы через пять лет не покупать мундира заморского… а заведши дать торговым людям, собрав компанию»{725}.
В регламенте Мануфактур-коллегии 1723 г. уже установлено общее предписание, касающееся промышленности: «Казенные фабрики, уже заведенные, и те, которые будут заведены, передавать партикулярным лицам»{726}. Соответственно этому казанская суконная фабрика, основанная в 1714 г., десять лет спустя была передана казанцу гостиной сотни Микляеву с компанейщиками. В это время в этом предприятии числилось 40 станов, 587 человек мастеров и рабочих и оставалось еще 673 половинки сукна на 9287 руб. В 1729 г. петербургские жители Маслов, Солодовников да «бумажный мастер иноземец» сами просили передать им казенный бумажный завод{727}.
В этих случаях образуются компании из лиц, именуемых «содержателями» предприятия. Господствовал взгляд, что следует «учредить компании или общества торговые, дабы общим богатством над привилегиями сильнее было действовать. А таким компаниям надобно, кажется, сочиненным быть из всякого рода людей, т.е. из мещан, купцов и дворян, так как то во многих государствах с великой пользою производят».
Не только в области обрабатывающей промышленности, но и в горном деле правительство стало передавать заводы в руки частных предпринимателей «для пресечения имеющихся в содержании казенных заводов напрасных убытков». И здесь появляются компании содержателей, получающие на определенных условиях казенные предприятия «в собственный их промысел».
Наряду с такого рода предприятиями, которые после «приведения их в доброе состояние» отдавались в содержание «партикулярным людям», появляются и частные, непосредственно учреждаемые отдельными лицами, но со всевозможными поощрениями со стороны правительства, ибо сие дело «сначала не без великого труда, а наипаче не без убытка может произведено быть». «Понеже мы прилежное старание имеем о распространении в государствах наших и пользе общего блага и пожитку подданных наших, купечества и всяких художников и рукоделий, которыми все прочие благоучрежденные государства процветают и богатятся», то Шафирову и Толстому велено (в 1717 г.) «труд приложить, дабы в нашем государстве учредить фабрику или художества всяких материй и парчей», а так как ее «без всяких иждевений и долгого времени завесть и в доброе состояние привесть невозможно», то упомянутым лицам даются всевозможные льготы, как-то: свобода от всех податей, право беспошлинной продажи своих изделий в течение 50 лет, в тех городах, где они «те заводы завесть заблагорассудят, на первое время готовые дворы строением безденежно», в особенности же исключительное право устраивать в России такого рода предприятия{728}.
Однородные преимущества даются и ряду других предпринимателей, как, например, в 1718 г. купцу Павлу Вестову право на исключительное устройство в Москве сахарных заводов на 10 лет, в 1719 г. стольнику Афанасию Савелову и купеческим сыновьям Томилиным привилегии на устройство скипидарных, канифольных и гарпиусных заводов, по которой им предоставлено исключительное право торговли означенными вещами в России и право остатки отпускать беспошлинно за границу. Компании для выделки волочильного и плющильного золота и серебра было разрешено даже «отбирать безденежно как серебро, так и инструменты того, кто будет сверх их компании оное мастерство производить»{729}.
Как мы видим, Петр не ограничивается созданием промышлености для нужд армии, но старается насадить и производство разного рода, предметов роскоши, потребляемых при дворе и высшими кругами, чтобы избавить Россию от необходимости привоза этих изделий из-за границы и сохранить звонкую монету в стране. Он покровительствует производству шелка, бархата и парчи — мы упоминали о шелковом предприятии Шафирова, поощряет выделку сахара — мы приводили привилегию сахарозаводчику Вестову. Он создает заводы стеклянные, писчебумажные, табачные. При Петре учреждено было несколько стеклянных заводов, в том числе и существующий поныне Императорский стеклянный завод в Петербурге.
Посетив в 1712 г. в Дрездене бумажную мануфактуру Шухарта, Петр тогда же нанял несколько мастеров и отправил их в Москву для устройства бумажной мельницы. Немец Плейфер в том же году в Москве устроил такое предприятие. Вместе с тем среди посланных за границу для обучения молодых людей находился некий Короткий, которому велено было изучить бумажное производство в Голландии. По возвращении его ему приказано было построить в Москве бумажную мельницу на голландский образец и даны были ученики для обучения бумажному делу. Когда столица была переведена в Петербург, то Петр и здесь устроил бумажную мельницу (Дудоровскую), причем в 1718 г. установлены были цены продаваемой Адмиралтейством бумаги с этой мельницы — «и о том публиковать указами с барабанным боем и в пристойных местах выставить листы дабы о покупке той бумаги его царского величества указ ведали». Вскоре приступили к постройке еще одной бумажной мельницы, но обнаружился недостаток в сырье. Поэтому в 1720 г. предписывалось, чтобы всяких чинов люди, имеющие у себя изношенные полотна, «такие бестряпицы приносили и объявляли в канцелярии полициймейстерских дел, за которые по определению заплачены будут им деньги из кабинета Е. В»...
За потребление табака при Петре уже не грозили кнутом и рванием ноздрей, а старались использовать табак в фискальных целях. В 1716 г. Петр писал в Амстердам некоему Соловьеву: «Понеже у нас в Черкасских городах довольно табака родится, только не умеют строить на такую маниру, как из Голландии отвозят в расход для продажи на Остзей, и для того приищи в Голландии нанять на нашу службу на три года подмастерья или доброго работника… и смотри, чтоб был трезвый, трудолюбивый и не старой человек, а именно, чтоб не более сорока лет, и наняв такового человека, пришли сюда». Характерна и прибавка: «Сколько возможно сие тайно делай, дабы не проведали те, которые сим промышляют и получают богатство, ибо ежели проведают, то отобьют наемщиков», — повсюду эмиграция мастеров была запрещена. Мастер был выписан, и табачное предприятие в том же году устроено; в 1717 г. Меньшиков доносил, что «табачный мастер из нашего табака изрядную пробу учинил»{730}.
Как мы видим, все это были отрасли, насаждаемые при помощи иностранцев во всех странах Запада и входившие в железный инвентарь меркантилизма. Многие из них у нас пытались создать уже при Алексее Михайловиче, но успех был тогда лишь кратковременный. Однако всех тех льгот и преимуществ, которыми Петр с этой целью наделял промышленников, было недостаточно. Сплошь и рядом не хватало самого главного — капитала для учреждения предприятия и ведения его. Этим капиталом в значительной мере снабжала предпринимателей казна; от нее же они нередко получали безвозмездно не только строения, но и материалы и инструменты, получали и денежные суммы. Так, например, Щеголин с товарищами в 1720 г. получил строения и инструменты суконного двора вместе с мастеровыми и сверх того деньгами 30 тыс. руб. в беспроцентную ссуду, та же сумма в 30 тысяч выдана Докучаеву также на устройство суконного предприятия в том же 1720 г., в 1744 г. Докучаев получил еще 30 тыс. Суммы в 5 тыс. даны в 20-х годах кожевенному мастеру Риттеру, суконщику Воронину, Исаеву, Павлову для кожевенного завода, Ивану Тамесу, в 3 тыс. — Волкову для устройства коломянкового предприятия, Короткову — на бумажный цех.
Что же касается сумм, вложенных самими предпринимателями, то они не велики. Так, капитал, внесенный в учрежденную графом Апраксиным мануфактуру, составлял около 90 тыс., но из них Апраксин сам внес 10 тыс. и потом еще 10 тыс., остальная сумма была внесена Шафировым, Толстым и различными приглашенными купцами. Но и они получили ссуду от казны в размере 451/2 тыс. руб. В компании Меньшикова капитал составлял всего 211/2 тыс., причем ему самому принадлежало всего 10 тыс., три участника вложили по 3 тыс., один 2 тыс. и один 400 руб. — суммы небольшие. В предприятие, учрежденное Тамесом, только один Микляев поместил 12 тыс., шесть участников, в том числе Тамес, от 41/2 до 3 тыс. каждый, один 2100 руб., один 1600 руб., четверо по 1300, один 1050 и двое 650 и 250 руб.
На основании этого Ланпо-Данилевский приходит к тому выводу, что «большинство долей, вкладываемых в предприятия компанейщиками, не отличались большими размерами, хотя и переведены были в рубли современной нам ценности. Впрочем, добавляет он, даже таких капиталистов было сравнительно немного, да и они чувствовали нужду в правительственных субсидиях»{731}. В регламенте Мануфактур-коллегии такая денежная помощь устанавливается как общее правило — в случае надобности коллегия может, с ведома Сената, ссужать всех фабрикантов деньгами на известное время без процентов{732}.
В жалобах на недостаток в капитале и в остановках предприятий за отсутствием оборотных средств едва ли не наиболее ярко выражается тот факт, что необходимого для создания промышленности капитала было недостаточно. Впрочем, раз, как мы видели, в Австрии, Пруссии, в значительной мере и во Франции предприниматели не могли обходиться без денежной помощи казны, то едва ли приходится удивляться тому, что такие затруднения возникали у нас.
Шелковое предприятие графа Апраксина заявляло, например, в 1720 г., что у него капиталов, потребных на производство, не имеется, и шелка нет, причем последнее обстоятельство компания объясняла отсутствием «искусства в купечестве». В особенности такого рода явления обнаружились, когда Мануфактур-коллегия поручила асессору Меженинову осмотреть фабрики. Оказалось, что часть их прекратила свою деятельность «за неимением капитала». Так обстояло дело с предприятиями: парусным Симонова, полотняным Кузнецова, Ворохбина в Корочеве, грека Артина в Нежине. Такой же участи подверглись бумажные предприятия Маслениковых и Титичкина и суконное Голикова с товарищами. На последнем «сукна и каразеи не делается за тем, что из содержателей той фабрики двое померли, а двое за оскудением денег на ту фабрику не дают, за тем де ту фабрику одним им содержать нечем».
Наряду с недостатком в капиталах препятствием к развитию промышленности являлся у нас, как и в Пруссии, Австрии, недостаток в рынке. Несмотря на то что привоз одних товаров был запрещен (например, различных видов шерстяных материй), а других был обложен (по тарифу 1724 г.) высокой пошлиной в 50-75% (например, шелковых тканей, полотна и многих изделий из него), все же русским товарам предпочитали иностранные ввиду более высокого качества и более низкой цены их. В 1727 г. купцы жалуются на это низкое качество русских продуктов, которые «против заморского ничто добротою не будут и весьма площе». Это касалось игл, чулок, суконных, полотняных, шелковых материй. Все они «самые нижние», «ниже против заморских», бархаты «против заморских работою не придут, а ценою продаются из фабрик выше заморских». Точно так же «купорос, черный скипидар, крепкая водка, скорбилы белые, краска, бакан, вохра» не годятся и «заморского ценою вдвое дороже».
Из указа 1740 г. узнаем, что и «сукна мундирные, которые на российских фабриках делаются и на полки употребляются, весьма худы и к носке непрочны», ив 1741 г. было велено комиссии «о доныне деланных на российских фабриках плохих сукнах, отчего оное происходит, обстоятельно исследовать и винных фабрикантов без упущения штрафовать».
В результате в каразейном предприятии Воронина в 1726 г. «станов убавлено 10, и оное учинено для того, что каразей наделано и дежит многое число, а никуды не принимают», в московском чулочном предприятии «призваны были люди, и оные тех чулков никто ничего не купил и о продаже тех чулков от военной канцелярии было публиковано и выставлены листы и по тем публикам для покупки оных чулков охочих людей никого не явилось», почему предприятие «осталось без действа и стояло до 1722 году». В таком же положении находился трухманно-пудренный завод, с которого в 1722 г. «посылано в Стокгольм для продажи 103 пуда, но токмо в продажу там не употреблен и привезен назад и велено продавать трухман дома, но токмо в продаже ничего не были». И в других случаях находим значительные запасы, непроданные. Например, в шелковом предприятии Евреинова за шесть лет было произведено парчи на 40 тыс., из них продана только половина на 18 тыс.; в шляпном предприятии Гусятникова и вощаночном Чиркина почти весь изготовленный товар оставался непроданным{733}.
Наконец, большие затруднения происходили и в снабжении промышленности необходимой ей рабочей силой, «особенно в начале XVIII века, когда мастеров приходилось выписывать из-за границы, а рабочих разыскивать не без труда среди вольного люда, еще мало склонного к оседлому образу жизни и не привыкшего к тяжелой и постоянной работе». При устройстве шелкового предприятия графа Апраксина в 1717 г. был нанят во Франции «дезигнатор узоров» (рисовальщик) де Бурновиль, которому поручено было в свою очередь нанять иностранных мастеров и закупать за границей материалы, и так как он «чинил компанейщикам многие обещания» касательно учреждения «мануфактуры и приведения ее вскоре во изрядное состояние», то «компанейщики… обнадеясь от него пользу получить», вручили ему «над всеми мастеровыми людьми дирекцию». На самом же деле Бурновиль нанял за границей «мастеровых людей мало искусных и к тому же набрал непотребных всяких к тому делу мужска и женска полу… притом же везли и бездельную их рухлядь на наемных и почтовых подводах», чем он, как и покупкой сырья, «зело дорогою ценою», «приключил убытки компании». А затем «вместо плода и действа в Москве у мануфактур бывши, Бурновиль близь города гулял по городу цугом и только возмущал мастеровыми людьми» и — что всего хуже — не обучал русских своему мастерству «заказывал французам русских учеников учить»). Вследствие этого предприятие долго стояло, а затем стали делать метарии «самоучкою». Так как выяснилось, что «ежели он у того дела будет, то ни в чем добра ждать невозможно», то компания «усмотрела то его непотребство… велела, выдав ему на Москве жалованье, которое надлежало, хотя он того и не заслужил, отпустить сюда, а здесь дали ему паспорт, для проезду до отечества его»{734}.
Так печально кончилось дело с иностранцем, собственные же подданные являлись народом «диким, не ученом и совершенно непонятном к мануфактурному делу», как заявляли в 1727 г. предприниматели; нередко в предприятиях имелись беглые рабочие и стояли «праздные станы за неимением работных людей, которые приходят на ту фабрику с пашпортами после летней деловой поры» — так что летом работа невозможна.
В результате Петру приходилось прибегать к тем же мерам, как на Западе, — снабжать предприятия принудительной рабочей силой. Как и на Западе, рабочих набирали из беглых, бродяг, нищих, преступников. Игольной компании Томилина в 1717 г. велено было брать на работу «из бедных и малолетних, которые ходят по улицам и просят милостыню», в предприятии Милютина набираются «убогие люди», из указа 1736 г. видно, что за недостатком рабочих брали «солдатских детей»{735}. Указом 1719 г. велено «для умножения полотняной фабрики тонких полотен (Андрея Турки с товарищи) отсылать к ним для пряжи льну баб и девок таких, которые будут в Москве из Приказов, также из других губерний по делам за вины свои наказаны… И для караула к тем бабам, чтоб они не бегали, дайте им в компанию из отставных солдат, сколько человек заблагорассудите». Спустя два года эта мера сделана общей: женщины, оказавшиеся виновными в некоторых преступлениях и проступках, предоставлялись на усмотрение Берг- и Мануфактур-коллегии, которые и должны были отсылать их на компанейские фабрики на несколько лет или даже пожизненно{736}.
Но так как этих несвободных элементов было недостаточно, то приходилось пользоваться трудом беглых крестьян, и Петр в 1722 г. запретил возвращать их законным владельцам, «чьи бы они ни были… понеже интересенты фабрик объявляют, что затем в фабриках их чинится остановка»{737}. И еще годом раньше, в 1721 г., последовал известный указ, имевший крупное значение, ибо он предоставлял «важное право наравне с дворянами как шляхетству, так и купецким людям к тем заводам деревни покупать невозбранно, с позволения берг и мануфактур-коллегии, токмо под такою кондицией, дабы те деревни всегда были уже при тех заводах неотлучно». А к этому прибавлено: «Для того как шляхетству, так и купечеству тех деревень особо без заводов отнюдь никому не продавать и не закладывать и никакими вымыслы ни закем ни крепить… А ежели кто будет заводы заводить токмо для лица малые, чтоб ему тем у кого деревни купить и таковых вымышленников до той покупки отнюдь не допускать и… штрафовать отнятием всего движимого и недвижимого имения»{738}. Петр, как видно, и сам сознавал, к каким последствиям может привести такая мера; он боится, как бы купцы не стали покупать и продавать крестьян без заводов или устраивать небольшие заводы только для виду, чтобы иметь повод для покупки крестьян. И все же обстоятельства заставляют его решиться на создание такого особого вида крепостного состояния.
Из этого, однако, еще вовсе не следует, что «отношения труда к капиталу в нашем крупном производстве вылились в совершенно другие формы, чем на Западе» и «вместо капиталистической промышленности, развивающейся в это время на Западе, у нас возникло крупное производство, основанное на принудительном труде». Как мы уже упоминали, и в Западной Европе широко применялся принудительный труд бродяг и нищих, преступников и детей-сирот, и там встречается, например в Австрии, пользование трудом крепостных крестьян. И если покупки деревень к мануфактурам мы там не находим, то все же имелись прикрепленные к ним рабочие, которые не могли уйти из предприятия, иногда даже продавались вместе с ним. Разница лишь в степени, но отнюдь не принципиальная.
А к этому нужно прибавить, что и по отношению к промышленникам Петр применял меры принуждения — и для них учреждение предприятий и ведение их являлось такой же государственной повинностью, как для рабочих и крестьян работа на них. И те и другие, как и при первых Романовых, делали «государево дело». Отсюда требование «заведши торговым людям (завод суконный), собрав компанию; буде волею не похотят, хотя в неволю», — как читаем в указе 1712 г. А годом раньше при передаче полотняных заводов Андрею Турке с компанией: «А буде они оный завод радением своим умножать и учинят в нем прибыль, и за то они от него великого государя получат милость; а буде не умножат и нерадением умалят, и за то на них и которые будут с ними в товарищах взято будет штрафу по 1000 руб. на человека». Русских людей «принуждали строить компании» и строго наблюдали за «порядочным содержанием их». Так, в 1718 г. «велено директору Ивану Тамесу производить в Москве полотняную мануфактуру компанейским коштом, в которую компанейщики определены иные по их прошению, а другие по имянному указу»{739}.
И в этом отношении Петр являлся не единственным: Фридрих Великий еще полвека спустя грозил промышленникам военным постоем и другими крутыми мерами, если они сокращали производство и отпускали рабочих или отказывались дать работу присланным им по распоряжению короля людям, и путем такого принуждения достигал своей цели. Все это входило в воспитательную систему меркантилизма. «Понеже наш народ, — мотивирует Петр свою политику, — яко дети, неучения ради, которые никогда за азбуку не примутся, когда от мастера не приневолены бывают, которым сперва досадно кажется, но когда выучатся потом благодарят». И он находит, что «явно из всех нынешних дел не все ль неволею сделано и уже за многое благодарение слышится, от чего уже плод произошел». В регламенте Мануфактур-коллегии последней предписывается относительно лиц, которые пожелают «мануфактуры и фабрики заводить, в начале смотреть о пожитках и достоинстве и потом не токмо скорое решение учинить, но и всякие способы показать, коим образом с тою мануфактурою наилучше ему поступать и в доброе и неубыточное состояние привести». А в следующем 1724 г. по поводу учреждения компании для торга с Испанией читаем: «Всем известно, что наши люди ни во что сами не пойдут, ежели не приневолены будут, того ради и коммерц-коллегия для сей новости дирекцию над сим и управление должна иметь, как мать над дитятем, во всем, пока в совершенство придет»{740}.

Комментарии и пинги к записи запрещены.

Комментарии закрыты.