Иностранцы и зачатки новой крупной промышленности в XVII ст

.

Развитие промышленности везде и повсюду, в древности и у современных народов, на Западе и на Востоке совершилось под непосредственным влиянием иностранной иммиграции — до XIX ст., благодаря переселению иностранного труда, в XIX ст. при помощи иностранного капитала. В предыдущие столетия только путем переезда иностранцев и происходило ознакомление страны с новыми отраслями производства, еще неизвестными в данной местности, как и с новыми способами и приемами, изобретенными в других странах и дающими возможность производить новые сорта и виды товаров, изготовлять предметы быстрее и лучшего качества.

Иностранные мастера и приносили с собой новые знания в области техники производства, свои секреты, которые обыкновенно запрещалось сообщать иноземцам и которые только таким путем могли переходить от одного народа к другому, вызывая распространение достигнутых в одной местности успехов по другим областям и странам.
В России уже рано, как мы видели, совершался взаимный обмен техническими сведениями между отдельными областями при помощи отхожих промыслов, появления новгородских, псковских мастеров в других местностях, причем сами новгородцы нередко получали свое знакомство с техникой того или другого производства от приезжавших в Новгород ганзейцев. Но и иноземцы — литовцы, народы Востока, в особенности же византийские мастера — мы на это также указывали — появляются на Руси уже в Киевский период. Из последующей эпохи упомянем хотя бы об итальянце Аристотеле, или Рудольфо Фиораванти, «кои ставит церкви и палаты», строившем в Москве при Иоанне III Успенский собор. Тот же Иоанн III обращался к венгерскому королю с просьбой прислать людей, искусных в добывании руды золотой и серебряной и в отделении металла от земли. «У нас есть серебро и золото, — велел он передать королю, — но мы не умеем чистить руды. Услужи нам, и тебе услужим всем, что находится в нашем государстве». В 1491 г. царь «послал на Печеру немцев Ивана да Виктора руды искати серебряные, а с ними послал Андреа Петрова да Висилиа Иванова сына Блотина»{690}.
Итальянец Барберини сообщает и об устроенной у нас бумажной мельнице, которая изготовляет бумагу, хотя ее еще не могут употреблять, ибо искусство выделки бумаги не доведено до надлежащего совершенства. Действительно, в одной купчей 1576 г. говорится о продаже вотчинки Писемских и сообщается о границах ее: «А с третью сторону в межах, что бывало за Федором за Савиновым в поместье, который бумажную мельницу держал, а с четвертою сторону в межах половина реки Учи вверх от бумажные мельницы и с луги же Учи по мелницу Романа Михайловича Пивова»{691}. Здесь точно указано местоположение бумажной мельницы; держал ее помещик.
Но в значительных размерах иммиграция иностранцев начинается с XVII ст., когда обнаруживается «западное влияние», вышедшее из чувства национального бессилия и из сознания скудости своих собственных материальных и духовных средств перед западноевропейскими, когда «теряют прежнее национальное самодовольство и начинают оглядываться по сторонам, искать указаний и уроков у чужих людей, на Западе», когда возникает принцип все делать «с примеру сторонних чужих земель». В области промышленной это выражается в выписке иноземных мастеров взамен приобретения иностранных товаров и в результате в стремлении уменьшить свою экономическую зависимость от чужих стран. В середине XVII ст. в Москве было, по-видимому, уже довольно много; в 1652 г. их выселили за город в особую новую иноземскую слободу, причем они были разбиты по трем статьям; во вторую статью вошли аптекари и мастера алмазного, золотого, серебряного, канительного и кружевного дела. Когда в 1665 г. Была произведена перепись жителей этой слободы, то в ней оказалось 20 человек придворных мастеров дел — золотого, серебряного, часового, портняжного, седельного, живописного. В 1684 г. «Иноземцы Галанцы и Амбурцы в Государственной-Посолской приказ сысканы и допрашиваны», причем их оказалось 36 человек в Москве и выяснилось, что они проживают в Москве по 10, 20 и даже 30 лет. Одни «кормятся у города столярною работою», другие «починивают бочки», многие «кормятся рукоделием своим портным мастерством шьют на иноземцев платье» или просто «кормятся работою своею»{692}.
На первом плане стояли военные надобности и казенная прибыль. Надобно было заменить выписываемый из Голландии десятками тысяч пудов порох и железные ядра выделкой собственного оружия; получаемое из Швеции для производства оружия железо должно было добываться и обрабатываться у себя дома. О зачатках добычи и обработки металлов упоминают уже иностранцы, посетившие Россию в XVI ст. Герберштейн сообщает о добыче железа близ Серпухова, Барберини — о железной руде близ Каширы, Флетчер говорит, что русское железо ломко, но его весьма много добывается в Корельской области, Каргополе и Устюжне. В 1569 г. англичанам разрешено было устроить железный завод в нынешнем Сольвычегодском уезде{693}. Выделывалось железо и в окрестностях Тулы из местной руды. В Туле в 1589 г. имелось всего два казенных кузнеца, а 6 лет спустя уже 30 человек. Находим и производство пороха — в 1531 г. был пожар на Успенском (враге) во дворе иностранного мастера Алевиза, выделывавшего порох, причем в один час якобы сгорело более 200 работников{694}— цифра, вероятно, сильно преувеличенная.
Но металлургическое производство в интересах военных необходимо было поставить гораздо шире, призвать на помощь иноземные знания для усиления добычи руды, для литейного и плавильного дела, для выделки оружия. В 1632 г. голландец Андрей Виниус получил разрешение на выделку железа близ Тулы, обязавшись приготовлять для казны по удешевленным ценам пушки, ядра, ружейные стволы и всякое железо. К этим оружейным заводам была приписана целая дворцовая волость, и тем самым было положено начало впоследствии столь расширившейся категории заводских крестьян. В 1644 г. другой компании иноземцев с гамбургским купцом Марселисом во главе было предоставлено право на устройство железоделательных заводов по рекам Ваге, Костроме, Шексне и в других местах. В 1668 г. Марселис доставлял в казну 20 тыс. пудов прутового и связного железа, 5 тыс. кованых досок, 6 тыс. ядер, 20 пушек по условленным с казной ценам. У Марселиса имелось три печи и десять молотов с двойными горнами. На другом заводе, Протвинском, принадлежавшем также иностранцу Тильману Акману или Акеме, было две печи и четыре молота и выделывалось полосовое железо трех сортов и различные предметы вооружения: пушки, ядра, сабельные клинки, даже якоря для флота, наконец, и некоторые предметы домашнего обихода: ручные мукомольные мельницы, топоры, лопаты, гвозди. И в самой Москве еще при царе Михаиле был на Поганом пруде при реке Неглинной завод, на котором опять-таки иноземные мастера отливали пушки и колокола. Здесь и русские учились литейному делу. Вообще всем иностранцам вменялось в непременную обязанность русских людей обучать всякому заводскому делу и никакого мастерства от них не скрывать{695}.
Своего рода школу для приготовления под немецким руководством более опытных и искусных мастеров в области рудного дела и обработки металлов старался создать и боярин Борис Морозов под Москвою в виде Павловского завода, или рудни. С этой целью был вызван из-за границы мастер рудного дела, который здесь и устроил мельницу — водою железо ковать. «А из-за рубежа ко мне мастер рудного дела приехал, кой на мельнице водою железо кует, и ныне у меня в Павловском на мельнице рудню заводит». Впоследствии этот завод перешел к казне. Но Морозов имел в виду воспользоваться мастерами с этого завода для устройства железнорудного дела в других своих владениях, в особенности в своих нижегородских вотчинах. Приказчику своему села Мурашкина, доставившему ему подробные сведения о возможности добывания руды в этих местах, Морозов в 1651 г. пишет: «Посылал ты села Старого Покровского крестьянина Ваську Кузнеца смотреть за рекою Волгою, на реке Мозе, как делают железо Макарьевского монастыря крестьяне; а мастер у них села Лыскова (принадлежавшего Морозову) крестьянин Федька Бобер. А руда железная от монастыря верст в семь, а емлют руду в болоте; а руды много в болоте, лежит де в оборник на верху местами, а не с одново (т.е. не сплошь); а выходит де у них из горы на сутки по семи криц и по восьми; а крица у них ставится по 4 деньги; а из крицы выходит по 4 прута железа, а прут такой купить по торговому по 8 денег; а железо де хвалят. А того не пишешь, поскольку у них работных людей на сутки у рудного дела работает. По 8 криц, а из крицы по 4 прута, — ино будет у рудного дела прибыль не малая. Ваське Кузнецу сказывал мой крестьянин Федор Бобер: Нижегородского Благовещенского монастыря вотчины село, словет Рознежье, и деревня Рознежье; тут де сказывают большую железную руду; а мастеров у них нет; а руди лежит востоячь человека, емлют и кладут в анбар; а железо делать у них некому, обыскали де недавно. А ту благовещенскую руду лучше макарьевской хвалят, а мастеришки у них делают железо худые; у доброго мастерства и промысл будет и мне 6 велеть то место у архимандрита изоброчить, чтоб макарьевские крестьяне на то место не перешли. И тебе 6 взять у властей то место на оброк лет на 10 или и больши и укрепиться с ними записьми и завесть рудное дело, взяв кузнецов добрых изо всех моих вотчин и велеть на меня руда варить и железо ковать»{696}.
Следовательно, макарьевские крестьяне добывали руду и пытались обрабатывать ее — выделывать в горнах кричное железо, причем обработку железа производили крестьяне Морозова; но последний желал их использовать для заведения рудного дела у себя. «А которые мои кузнецы у макарьевских крестьян железо делают, и тем кузнецам ковать на меня, а я им за работу велю тоже давать». Поблизости руда имелась и у Благовещенского монастыря, но там она только добывалась, по-видимому, а не обрабатывалась, ибо мастеров не было. Морозов, как мы видим, боялся, как бы макарьевские крестьяне не взяли в оброк это место, и велит своему приказчику поспешить с этим и перевести туда кузнецов из своих вотчин, которые варили бы руду и ковали бы железо. Кроме того, он приказывает «прислать к Москве тотчас Ваську Кузнеца да мурашкинских два человека, добрых и смышленых, а им побыть у рудного дела, чтоб тому делу поучиться».
Пока выучивались рудному делу свои крепостные мастера, в Павловске явились новые «рудники» — иноземцы, которые были вызваны для низового нижегородского производства. Их было 20 человек вместе с семьями, кроме младенцев, и они предлагали взять все производство на свой счет и делать железо своими наемными людьми с уплатой известного оброка. Первоначально они сидели в Павловском без дела. «Изволил, государь, ты, — писал павловский приказчик, — чтобы послать поляков рудников и угольщиков… А они, государь, здесь живут и работы никакой не работают; а хлеб, государь, ныне дорогой, едят даром; а хлеб, государь, им идет против дворового с лишком… А не изволишь, государь, отпустить их на Низ, и твой бы государев указ был, что им в Павловском делать, и даром бы им хлеба не есть».
Вскоре, однако, в селе Лыскове заводилась уже рудня, и посланы были туда рудники-иноземцы Остафий Сущевский, Мартын Башинский, Яков Сопоцкий, и приказчику было дано распоряжение, чтобы тот велел им «рудню доделать и фурму направить, а если руды много и руда добра и можно ожидать вперед прибыль в железе, то и другую завесть. А рудникам к рудному делу дать учеников из нижегородских и арзамасских вотчин из кузнецов или не из кузнецов, каково 6 с такое дело стало, ктоб выучился; а кто выучится, и я тех пожалую велю обелить; а буде кто и охочие будут из тех моих вотчин и им велеть учиться и мою милость им сказать; а как выучатся, и я их потомуж пожалую»{697}.
Получается довольно яркая картина. Она дополняется еще следующим штрихом. Об иноземных мастерах Морозов пишет: «А как рудни сделают, огни заведут и фурмы направят, и руду почнут дуть и железо станут ковать, и учеников выучат, а похотят они рудники в Москве и ты 6 их отпустил с ведомыми ездоками, а похотят остаться у дела в вотчине моей, в селе Лыскове, и ты 6 велел им жить. А их рудников велеть поить и кормить, чтобы ничем скудны не были, а вина им давать на день по две чарки, а пива давать всем и прежним и нынешним на день по два ведра».
В нижегородских вотчинах того же Морозова производился также поташ для вывоза за границу. Иностранцы вообще предпочитали русский поташ всякому другому ввиду его высоких качеств, причем, по отзыву Кильбургера, приезжавшего в Россию, лучший поташ готовился у Морозова, который вел им значительную торговлю. Устраивалось будное дело (т.е. производство поташа), или будные майданы, для которых посылались будники и поливочи; последние являлись главными руководителями и назывались так оттого, что из золы готовили жидкое тесто, которым обмазывали поленья и поливали их каждый раз новым слоем золы. Так как от их уменья разводить дровяную золу для поливки в костре вполне зависела доброта поташа, то приказчикам боярин приказывал, чтоб они за поливочами смотрели, чтоб они делали поташ добрый. Приказчики посылали ему на дощечке в Москву опыт поливанья поташа работы того или другого поливоча.
Морозов каждый раз приказывал из крестьян или их детей выбрать столько-то человек «добрых и умных и отдать к будному делу в ученье и сильно (насильно) и приказать, чтоб учились неоплошно». Однако крестьяне всеми силами старались избавиться от этой работы, ибо будное дело было для них настоящей каторгой. Когда он велел в селе Мурашкине отправить на будные майданы бедных крестьян, с которых взять нечего, вместо охочих людей, и зачитать им работу в оброк, то крестьяне тотчас же принесли сказки (свидетельства) за поповыми руками, что оброк платить готовы, так что будное дело оказывалось лучшим средством заставить крестьян вносить оброк без всяких оговорок. Будные майданы являлись для крестьян столь страшными и обременительными — «крестьяне от того гораздо ужаснулись», — что они нередко спасались бегством с женами и детьми: «И иные, — писал приказчик, — приходя на сход, похваляются розно брести, что де майданные дела стало делать не в силу».
Если же приказчик, «чтоб крестьян не изжестать и тем их не изогнать», сокращал работу их на майданах «в дровах и в золе пощада есть»), то ему плохо приходилось от боярина. «Во всех моих вотчинах в майданах, — пишет Морозов грозно арзамасскому приказчику, — они запалили в апреле месяце, а у тебя в июне… в иных моих вотчинах сделано на майданах по 100 бочек и слишком, а у тебя и сказать нечего (25 бочек)… И ты дурак… не таися, пьяница, ненадобный бражник; все ходишь за брагою, а не за моим делом и мне не радеешь и прибыли не ищешь, своим ты пьянством и нераденьем многую у меня ты казну пропил… Довелся ты за то жестокого наказанья и правежу большого. Да и так тебе, дураку, не велю спустить даром».
Изготовленный поташ набивался в бочки и посылался в Нижний Новгород, а затем в Вологду, где боярин, пользуясь своим привилегированным положением, помещал его в государевы (казенные) амбары. Оттуда поташ отправляли в Архангельск и продавали иностранцам, причем Морозов, пользуясь расположением государя, всегда выпрашивал себе грамоту, освобождавшую его поташ и выменянный на него товар от всяких пошлин во весь путь из вотчин до Архангельска и обратно, так что, выручая крупные суммы, он ничего не платил в казну{698}.
Большая часть поташных заводов существовала, однако, в вотчинах Морозова лишь до 1661 г., до его смерти, позже только при селе Сергаче осталось пять майданов, где жило 84 человека; все это были поляки, так что и тут мы находим иностранцев.
Широко поставленное хозяйство большого боярина Морозова, дядьки царя Алексея Михайловича, и, в частности, его промышленные операции покажутся нам, однако, незначительными, если сравним их с хозяйственной деятельностью его воспитанника, самого царя. Последняя «началась с немногих подмосковных сел и с немногих на этих землях улучшений, но постепенно приняла весьма широкие размеры, отчасти в силу хозяйственной необходимости, отчасти по развившейся страсти»{699}. Из промышленных предприятий мы находим здесь наряду с тем же поташным делом и поиски всякого рода металлов, и производство железа, и «государевы печи» для обжигания извести, и выделку кирпича, хотя о последнем говорится, что он «плох, в дело мало годитца», и солеварение, и стеклянное, кожевенное, сафьянное производства; все это находилось в ведении приказа Тайных дел.
Производство поташа началось с эксплуатации устроенных боярином Морозовым майданов, которые перешли после его смерти к Тайному приказу. Велено было «описать леса, которые на поташное дело годятца и рассмотреть, где у тех лесов быть будным станам», взяв в различных городах «тамошних жителей торговых, лучших, знающих людей, которым поташное дело и промысел в обычай». В отличие от морозовских вотчин, где, как мы видели, работа на майданах являлась натуральной повинностью крестьян, здесь все работы велись наемным трудом и рабочие набирались иногда издалека. Часть же майданов «держали» крестьяне «за денежный оброк и за столовые запасы», т.е. эксплуатировали их за свой счет.
Солевареньем заведовали иностранцы, в Ростове и Переяславле — полковник Сторм, под Москвой на Девичьем поле, в Хамовниках и в селе Коломенском — Кром. Велено было и в других местах «доискиватца соляного расолу» «в старых соляных засыпанных колодцах и трубах», «распрашивать всякими мерами и доведыватца соляных озер». И на варницах применялся наемный труд, но в целовальниках, на обязанности которых, вероятно, лежала закупка дров, отправка или продажа соли, были сначала выборные посадские люди, а потом велено было призывать «из бобылей охочих добрых и семьянистых людей» за «государево жалованье»{700},
В ведении Тайного приказа наряду с упомянутыми выше тульскими и каширскими заводами иноземцев Марселиса и Акемы, которым предоставлено было по-прежнему «тот завод держать», находились три непосредственно эксплуатируемых им звенигородских завода, для которых воспользовались работавшими у Марселиса мастерами-иноземцами. В приходно-расходной книге под 21 сентября 1668 г. записан указ о выдаче государева жалованья 20 рублей для праздника «железнова заводу мастеру и плавильщику иноземцу новокрещенцу Дементию Иванову сыну Буди с сыном ево, Андрюшкою, которые были на железных заводах… у иноземца у Петра Марселиса». Подьячий поясняет: «А посланы они для досмотру железные руды и для железных заводов в Звенигородской уезд и на пустошь Сумарокове». Все три завода были устроены на реке Белой и работали водой. В «молотовых анбарах» было по два горна, и посредством водяных колес приводились в движение молоты, весившие по 14-15 пудов, далее имелся «анбар медной» и «анбар кузнищной», на одном из заводов также «анбар сверлишной, где просверливают пушки; в нем, по описи, колесо водяное, колесо сухое да три колеса вверху подъемные. Так что здесь изготовлялись, кроме связного и прутового железа и листового железа «досок железных»), лопат, топоров, гвоздей «пробойных», также пушки кованые. Поблизости «в вотчинной деревне» архангельского протопопа Федора производилась «за наемные деньги», 50 руб. в год, ломка железной руды. Но количество мастеровых было крайне незначительно. На всех трех заводах имелось всего вместе 24 человека на все «анбары» — молотовые, «медной», «кузнишной», «сверлишной», именно «доменных 2 человека, молотовых 6 человек, подмастерьев 5 человек, поддатней 6 человек, кузнецов 4 человека. И 1 мельник», да еще «в росписи солдатам» 17 человек, которые, вероятно, выполняли всякую черную работу, не требовавшую подготовки мастера. Предприятия по выделке оружия и иных предметов из металлов были, таким образом, весьма незначительных размеров, хотя и являлись в техническом отношении усовершенствованными для того времени, ибо молоты были тяжеловесные и приводились в движение при помощи воды. Это было и в вотчинах Морозова, надо думать, и в предприятиях Марселиса и Акемы — иностранцы, несомненно, перенесли к нам эту новую технику, появившуюся в это время на Западе.
Новшеством являлось в XVII ст. и производство стекла. Зачатки его относятся к царствованию Михаила Федоровича, когда в 1634 г. разрешено было «пушечного дела мастеру» Коэту «заводить и делать скляничное дело своим заводом», т.е., очевидно, на свой страх и риск. У него работало пять мастеров-иноземцев — он «иноземец, вывез из-за моря на своих проторех, к тому скляничному делу 5 человек мастеров скляничных». И хотя у него «заведено всякое скляничное дело», «завод весь сполна заведен», но дело остановилось, как только «по грехом, что ни лутчего скляничного мастера в животе не стало». Пришлось ехать Коэту снова «в немецкую землю за море, для мастера скляничного дела», и в 1640 г. воеводы доносили, что «мы, холопы твои, досмотря у него твоей государевы жалованные грамоты и твоей государевы проезжие грамоты… его Антона и с скляничным мастером с Павлом Рейдром и с его женою и с детьми отпустили к тебе государю к Москве». По-видимому, и после смерти Коэта вдова его продолжала вести предприятие, ибо в 1667 г. мы встречаем «иноземку Свецкие земли скляничного дела заводчика Антоновскую жену Коэта, вдову Марьицу», официально обращающуюся к царю с челобитной по делам своего завода. А в 1670 г. велено доставить с завода заказанные для аптекарского приказа склянки. Теперь уже заведение, однако, принадлежало другому Коэту, Петру, который именуется «Оптекарские Полаты скляничный мастер»{701}.
Только об этом (Духанинском) стеклянном заводе известно Кильбургеру. В 1666 г. и другой иностранец, Иван Фансведен, которому были сданы мельницы бумажные и хлебные, проектировал устроить стеклянный «виницейский» (т.е. на венецианский манер) завод. Фансведен умер в 1669 г., и проект его не мог осуществиться{702}. Вообще производство стекла развивалось, по-видимому, очень слабо, ибо когда в 1672 г. было послано распоряжение «в село Измайлово на стеклянные заводы взять стеклянных мастеров из Путивля и из Севска и из Трубчевска и из иных порубежных городов, где сыскать мочно, десять человек добрых, чтоб которые стекло варить и горшки и печи и всякие стеклянные суды (сосуды) и шурупы были делать горазды и перевести их тотчас», то из всех этих городов получен был ответ, что «стекляных мастеров нет и преж сего не бывало», только «были де стекляные мастеры в Лебедянском уезде», да и те оттуда «сошли неведомо куда». По сообщению Кильбургера, существовал только один Духанинский стеклянный завод, устроенный иностранцем Юлием Койетом, выписывавшим материалы «из Немецкой земли».
Царь Алексей в 1656 г. приказывал «вывести к Москве из Виницеи (Венеции) золы лутчей, в чем скляничные всякие суды делать на хрустальной цвет, с тысячью пудов», а в следующем году требовал, кроме присылки земли, «в чем делается веницейское стекло», доставить еще «и мастеров склянишных самых добрых». Затем в 1669 г. читаем в записных книгах о выдаче государева жалованья стрельцам-плотникам, которые делали в селе Измайлове «анбар, где скляницы делать». В этом году уже работали на Измайловском заводе «стеклянные мастера Виницеяне» Ловис Моэт, Ян Арцыпухор, Петер Балтус, Индрик Лерин, а по упрощенному московскому наименованию, Иван Мартынов с товарищи. Этот завод (кроме него, существовал еще второй — черноголовский) состоял из трех «анбаров». В первом вырабатывалось стекло и находилась кирпичная печь, «в которой стоят горшки и в них делают стеклянные суды; у ней труба для каленья стеклянных судов; печь кирпичная с трубой, в которой стекло обжигают, 4 очага кирпичных с трубою, в них 4 котла литых железных, в которых золу варят; 3 тчана больших, в которых бывает щелок; очаг кирпичный, в которой из печи кладут уголье». В остальных двух «анбарах» сложены были «снасти», т.е. инструменты — сковороды, заслоны, ножницы, щипцы, клещи, трубки, приспособления для обрезывания, мешанья, очищенья стекла, для вынимания сосудов из печи. Имелись особые «снасти», которыми делают «стекла коретные». Оказались даже при описи «всякие запасы к фигурному делу». По отзыву Кильбургера, заведовавший производством Моэт знал свое дело и изготовлял «довольно чистое стекло».
Из приходо-расходных книг видно, что приготовлялись «стеклянные суды» зеленого и белого стекла различной формы: стаканы «высокие, плоские, гладкие, чешуйчатые, витые и с обручиками», рюмки граненые, тройные, братинки, перечницы, мухоловки, кубки с кровлями и без кровель, кубки долгие потешные, скляницы виницейские и т.д. Сосуды были самых разнообразных размеров от «сумеек» в золотник вплоть до «рюмки в сажень» — нечто вроде царь-колокола. Любопытна для нравов того времени и запись о том, что после одного посещения завода царем Алексеем обнаружено было исчезновение «золоченых скляничных достаканов»; оказалось, что их украли, по выражению составителя, сопровождавшие царя стольники и стряпчие{703}.
Менее удачно пошло другое производство — сафьянное. Первым мастером был иностранец армянин Арабит Мартынов, но он «по Русски языку не знал», так что при нем состоял особый «толмач для толмачества» Бориско Иванов, тем не менее ему подобрали русских учеников. Через год Арабит умер, и мастером сделали этого Бориска Иванова, который за год испортил 70 кож и был «из мастеров отставлен». На смену ему явился Мартынко Мардьясов, который «выехал ис Кизылбашской земли собою» и который находил, что «сафьяному двору в селе Чашникове быть не мочно — для того, что неключевая вода»; он настоял на том, чтобы завод был перенесен в Москву на «воду самотек», обещая, что «тою водою учнет он Мартын сафьяны добрые делать». Но этого обещания он не выполнил и через некоторое время и сам он, и ученики его (шесть человек) были «от сафьяного дела отставлены потому, что они многие сафьяны портили». Пробовали заменить их стрельцами, но и последние оказались непригодными, и, наконец, «выбрали» шесть человек «из добрых мастеров» (откуда — неизвестно), которые обязались «делать по 1 тысячи сафьянов в год ис прежняго годового жалованья». В довершение всего и закупленный материал оказался недоброкачественным — из 1523 «козлин новоторжских» 731, т.е. почти половина, в дело «не годились; для того: малы и тонки, а иные горелые».
Как мы видим, подобно литейному, и это предприятие было очень небольших размеров — работало всего семь, позже шесть человек. В отличие от первого оно имело, однако, и весьма несложное устройство — три избы для мастеров, «омшеник в котором сафьяны делают» с 12 колодами, колодезь, амбар для сушенья. Не хитры были и «снасти» — струги, скобели, скребницы, котлы, кади. На дворе сафьянного завода и грузинец Сафар Давыдов и житель города Тевриза Асий Муратов красили миткаль и холст «на кумашное дело». Проектировалось и устройство кожевенного завода, где шесть человек рабочих могут изготовлять в год до 1000 кож{704}.
Большое внимание обращалось на отыскание руды всякого рода, и для этой цели вызывались иноземные «рудознатцы», от которых ждали весьма многого. Уже при царе Михаиле разрешен был приезд в Россию английскому инженеру Бульмерру, который «своим ремеслом и разумом знает и умеет находить руду золотую и серебряную и медную и дорогое каменье и места такие знает достаточно». В 1621 г. был послан за границу московский «немчин» Юрий Родионов «проведывать рудознатца самого доброго», причем последнему обещано было, что «как ож даст Бог, он царским счастьем, а своею наукою и ремеством найдет руду золотую или серебряную, и государь его пожалует великим своим царским жалованьем и честна его во всем учинит; а что будет прибыли перед заводом, и государь его с прибыли пожалует четвертою долею золотом и серебром, что будет найдет». В 1634 г. посылали в Саксонию и Брауншвейг нанимать медноплавильных мастеров с обещанием, что «им меди будет делать в Московском государстве много». При царе Алексее мы встречаем уже целую массу иноземцев с Запада и Востока, «знающих людей» разных национальностей. В 1658 г. царский комиссионер Гебдон должен был призывать на службу из-за границы «алхимистов самых ученых, рудознатцов серебряных и медных и железных руд». В 1667 г. иноземец Иван Фан-Сведен был отправлен за границу «для призывания в Московское государство ремесленных людей», а два года спустя «за всякими мастеровыми людьми и рудознатцами» ездил полковник Николай Фанстаден, который нанимал «рудознатных и плавильных мастеров» в «Курляндской земле».
Ряд экспедиций был отправлен для обследования различных местностей Московского государства в отношении металлов и минералов — «сыскивать руд, слюды, соляных разсолов», даже описать «гору каменную алебастровую», ибо о ней великому государю «ведомо учинилось». В экспедициях принимали участие разные «рудознатцы»: в одной гречанин Иван Миколаев, грузинцы Татун и Давыд Мамукаевы, в другой полковник Густав фон Кампен, в третьей сербы князь Богдан и князь Степан Милорадовы. Но в результате удалось приохотить к этому делу и пробудить предприимчивость и русских людей. Появились «изветчики», которые знали «призначные рудные места», например пензенский соборный поп Лука Степанов с двумя своими «духовными детьми», «жилец» Семен Захаров, который «для сыску всяких руд… имеет раденье великое», образовалась даже компания, во главе которой стоял другой поп — церкви Успения Богородицы и которая испрашивала разрешение «сыскать руду своими проторми».
Как указывает А. И. Заозерский, во всех этих действиях ясно выступает наивная уверенность Алексея Михайловича «в техническом, почти всеобъемлющем всемогуществе мастера-иноземца, от которого он ожидал, — как он сам выражался, — всяких диковинок, каких в Московском государстве нет», всевозможных «хитростей». Отсюда поручение прислать из-за границы даже «мастеров таких, чтоб умели то зделать так, чтоб всякие птицы пели и кланялись и ходили и говорили, как в комедии делаетца» или «подкопщиков самых добрых, которые 6 умели подкоп весть под реки, и под озеро, и сквозь горы каменные, и на гору вверх и сквозь воду» — задача, осуществленная лишь в следующие столетия. Отсюда и такие «диковинные затейки» царя, как попытка завести тутовые сады и даже хлопчатобумажные плантации под Москвой — и то и другое с целью насаждения на Руси шелковой и хлопчатобумажной промышленности.
армянин Ларион Льгов. Но неудачные опыты последнего, по-видимому, вызвали сомнение в возможности акклиматизировать тутовое дерево под Москвой, и царь строит уже новый план, кроме «шелковых заводчиков», «которые б умели червей кормить и шелк делать», наказывая еще «такова мастера сыскать, хотя дорого дать, хто б умел завесть и червей кормить таким кормом, который бы был подобен туту, или ис тутового дерева бить масло и в то масло иных дерев лист или траву обмакивая, кормить червей и за помощью Божиею завесть шолк на Москве». Будучи, очевидно, уверен в успешности такого рода попыток, царь уже заботится и о дальнейших стадиях процесса производства. «С иноземцами же уговоритца, поставить всяких толковых красок самых добрых… Красильников, которые б сумели красить шолк всякими цветами и знали в каких местех краски живут и каким подобием и на тех местех, где такие краски есть, признаки и травы и леса растут».
Одновременно появляется проект еще более фантастичный — приказание астраханскому воеводе «призвать индейцов мастеровых людей, которые умеют делать киндяки и бяди, да прислать травы марены сто пучков да… хлопчатой бумаги, по скольку пуд пригоже». Но оказалось, что в Астрахани «индейцов мастеров нет и не сыскать», а нашелся только «Бухарского двора жилец Кудабердейка. Красильный мастер». И наряду с требованием сыскать «ткачей, которые б ис хлопчатой бумаги умели делать миткали, кисеи» и т.д., отдается приказанье и сырье для этого производства — хлопок — разводить у себя. «Чтоб в Астрахани у иноземцев сыскать семени бумаги хлопчатой самого доброва, сколько мочно, и садовника знающего, самого ж доброво и Смирнова, который бы умел завесть бумагу на Москве. А будет в Астрахани семян не сыщетца, и боярину и воеводе семени подрядить вывесть из-за моря… и мастера призвать из-за моря ж»{705}.
Таким образом, царь не только мечтает о насаждении у нас хлопчатобумажной промышленности, заимствуя ее из Индии, где она действительно была уже в это время широко развита, — на самом деле мы получили ее лишь сто лет спустя, после того, как она появилась в Западной Европе — но и пытается разводить под Москвой не более, не менее как хлопок. В том, что иноземцы и на это способны, он, по-видимому, не сомневался.
Если разведение не только хлопка, но и тутовых деревьев под Москвой являлось фантазией, совершенно неосуществимой, то насаждение самого производства шелковых тканей и привозного шелка было, конечно, делом вполне возможным. Попытки в этом направлении делали уже при царе Федоре Иоанновиче, когда приглашен был для этой цели итальянец Чинопи для тканья парчей, штофов и бархатов (его заведение находилось около новой колокольни Ивана Великого){706}. В 1625 г. приезжал в Россию бархатного дела мастер голландец Каспар Лермит для устройства предприятия по выделке шелковых материй, но из этого ничего не вышло: привезти с собой «мастеровых людей и снасти» он не считал возможным, ибо «здеся таких шолков нет» и «надобеть заводвелик и мастеровые люди из нашие земли без уговору и без денег не поедут»; для царя же получился бы один убыток, так как за отсутствием шелка «дело бы стало; а оне бы (мастера) однако хотели бы платеж свой на всякий день имать, хотя бы делали или нет, потому что оне тем живут»{707}. При Алексее Михайловиче был устроен Бархатный двор в Москве, но, по-видимому, он был очень небольших размеров, ибо когда в 1681 г. явился новый мастер-иностранец для выделки шелковых тканей с несколькими помощниками, то двор оказался слишком мал и пришлось строить новое здание. Да и вообще к тому времени работа на Бархатном дворе, очевидно, успела давно прекратиться.
Возродилось производство шелковых и бархатных тканей лишь тогда, когда в упомянутом 1681 г. бархатный мастер Захар Паульсон, которого в Москве именовали Захаром Павловым, выписал из Гамбурга необходимые для промысла инструменты и обратился уже к царю Федору Алексеевичу с просьбой дать ему взаймы 2 тыс. руб. для того, чтобы привезти из-за границы мастеровых и различные «снасти» и делать не только бархат, но и камки (шелковые ткани) на китайский образец и другие ткани из льна, шерсти и шелка. Кроме того, он просил разрешить ему право беспошлинной торговли в Московском государстве и беспошлинный привоз заграничных материалов в течение 10 лет. При этом он указывал на то благоденствие, которое наступит в стране с распространением шелкового производства, ибо материи будут дешевле иностранных, и когда страна перестанет нуждаться в последних, то иноземные купцы будут расплачиваться с русскими не товарами, а золотыми монетами, которых привозят пока очень мало. Он развивал, следовательно, учение меркантилизма о выгодности создания промышленности в смысле привлечения в страну звонкой монеты. Кроме того, новый промысел даст работу многим праздным людям и доставит при вывозе материй доход казне.
Почти все желания Захара Павлова, кроме права беспошлинного привоза иностранного сырья, были выполнены — сырье ему предлагалось покупать в Москве у «армянских» и «индейских» (индусских) купцов, но также беспошлинно. Предприятие он устраивал на собственные средства и должен был поставлять материи преимущественно для дворца с уплатой по цене, существующей в московских рядах, а то, что не будет взято для государевых нужд, ему предоставлялось продавать в рядах «по вольною ценою». Иностранным мастерам, которых он намеревался выписать, давалось обещание, когда они пожелают, вернуться на родину.
Действительно, вскоре он отправился в «Цесарскую землю, в Амбург и в Голланской и в Нидерланской Гишпанского державы земли» и привез оттуда 18 мастеров с женами и детьми, затем построил дом в Новонемецкой слободе, получил для начала дела шелк из Аптекарского приказа и заказ на царские одежды для царя Федора Алексеевича. Когда заказ был выполнен, последнего уже не оказалось в живых, но все же заказанные материи были у него куплены и при новом правительстве. Из представленной им росписи выделанных материй видно, что он уже в течение первого года успел изготовить бархатные материи разных цветов, атласные, расшитые серебром, камку, байберек, обоярь и иные сорта шелковых тканей. Все невзятое во дворец он старался продать, но эта вольная продажа у него плохо шла — он жаловался на то, что купцы ему завидуют и ничего у него не покупают.
Однако из 18 привезенных им мастеров вскоре осталось только 2, да и с ними были нелады — Захар Павлов однажды жаловался в Аптекарский приказ, что один из них, явившись к нему в дом, бил его, вырывал у него волосы и называл его вором. И эти двое по их просьбе были отпущены обратно на родину. Позже у него работал еще один иноземец, но и тот сбежал. И сам Захар Павлов уже спустя два года заявлял, что он дела вести дальше не в состоянии, и просил либо и ему дать разрешение на отъезд, либо предприятие принять в казну (делать товары для государева обихода на государево жалованье). Принимая во внимание жалобы его о разорении, правительство выразило согласие взять на себя содержание предприятия, причем он получал теперь шелк-сырец, золото и серебро из казны и ему самому назначалось на корм и на всякие расходы 300 руб. Он обязался принять восемь русских учеников и затем каждый год брать еще четырех; ученики должны были жить у него на дворе, и для них предполагалось выстроить еще одну избу, и велено было обучать учеников полному его мастерству, ничего от них не скрывая.
Таким образом, мы имеем перед собой предприятие, работающее на нужды дворца, подобно всем описанным выше, но мало того, так же, как в тех случаях, предприятие, существующее на казенные средства: мастер получает и сырье и жалованье и поставляет ко двору выделанные ткани. Частное предприятие даже с полученной и в значительной мере прощенной ссудой, по-видимому, не могло еще существовать, хотя бы имело двор своим главным поставщиком, — на рынок, во всяком случае рассчитывать ему не приходилось. Задача заключалась теперь в том, чтобы Павлов научил русских людей своему искусству,… и таким образом можно было бы обойтись в будущем не только без иностранных шелковых материй, но и без иноземных мастеров этого промысла.
Действительно, мещанским старостой было выбрано восемь человек детей в возрасте от 12 до 14 лет (позже прибавилось еще двое) и послано Захару Павлову, за обучением их установлен был надзор, и если они пропускали рабочие дни, то к ответу привлекались их родители. Когда же он пожаловался в Посольский приказ на одного из учеников, что он в течение 10 дней не ходил на работу, то велено было не только вычесть ему кормовые деньги, но и бить его батогами. Был и такой случай, когда мастер жаловался на учеников, что они по ночам играют в карты, пьют, ломают на дворе его строения и в хоромах печи и окна, кроме того, они украли у него немецкую перину и медную кастрюлю. Ученики жили первоначально в старой избе мастера, жалуясь на то, что в ней лавок нет, окна ветхи, печь развалилась; позже была выстроена, по-видимому, для них новая изба, ибо дрова стали выдаваться уже на отопление двух изб. Впоследствии имелось три избы — одна мастера с тремя светлицами, другая для учеников, третья людская; полы были «дощатые», печи «образчатые», окна стеклянные. Кроме учеников, которые получали жалованье из казны, на Павлова работали еще женщины, которые шелк разматывали и которым он платил 50 руб. в год, два работника, получавшие за кручение шелка 20 руб., другие двое наматывали шелк на бобикки и пряли за 20 руб.
Ввиду того что, кроме этих расходов, ему приходилось тратить еще на починку снастей, на краски, на добавочный шелк и т.д. 70 руб. в год, Захар Палов, по его заявлению, выдаваемым ему жалованьем прокормиться не мог и поэтому снова просил отпустить его на родину; ему это было обещано, как только он выучит учеников всему, что сам знает. Был произведен экзамен ученикам в Посольском приказе в присутствии князя Голицына, и оказалось, что три ученика выучились в совершенстве ткать байбереки и уже ткали камки на китайский образец, серебряные обояри, гладкие атласы и камчатые бархаты; но они еще не выучились вязать «подношки», красить шелк и разные узоры накладывать на материи. На экзамене они просили, чтобы их выучили этим работам и чтобы имеющиеся у мастера книги на французском, немецком и голландском языках о крашении шелка и о накладывании узоров были переведены для них на славянский язык. Когда эти три ученика были обучены и остальным операциям (и книги были переведены), Павлов был отпущен из Москвы (в 1689 г.).
Ученики должны были по-прежнему продолжать работу в тех же помещениях, но это продолжалось недолго — вскоре, после семилетнего своего существования, предприятие прекратилось. За это время было выделано значительное количество бархатных и шелковых материй для царского обихода, в особенности для царевен, брались ткани во дворец и для раздачи в виде наград служилым людям, среди прочих ткани получили Сильвестр Медведев, строитель Заиконоспасского монастыря, и братья Лихуды за их «божественные труды». Но самое производство сохранить не сумели, и именно тогда, когда цель была достигнута и несколько человек русских ему обучились и готовы были без помощи Захара Павлова продолжить дело и взять учеников, предприятие заглохло{708}.
При Петре пришлось вновь выписывать иностранцев и начинать дело сначала, впрочем не только в области шелковой промышленности, но и в промышленности вообще. Так, например, для Печатного двора, по желанию патриарха Никона, была построена бумажная мельница на реке Пехре, при государевой Зеленой слободе, в 1655 г., и заведование ею было передано особому целовальнику бумажного дела из суконной сотни Лукьяну Шпилькину. Декабря 5 дня 1656 г. бумажный мастер Иван Самойлов в первый раз отвез в Москву в печатный Книжный приказ 75 стоп бумаги, но, по-видимому, плохой — она названа «черной», когда же приступили к производству бумаги белой, то «пошла вода с гор и учала плотину портить» — мельница была разрушена{709}. По-видимому, там же находилась впоследствии упоминаемая Кильбургером бумажная мельница иностранца фон Шведена, который был выписан для обучения русских бумажному делу; ему были переданы мельницы бумажная и хлебная и велено брать с него оброку по 100 стоп самой доброй писчей бумаги. И это предприятие просуществовало недолго.
Все же все эти дворянские предприятия, как и вообще предприятия, созданные иностранцами в XVII ст., подготовляли почву для деятельности Петра. Хотя все они и были весьма небольших размеров и с очень незначительным числом рабочих, хотя они и не производили еще для рынка и в большинстве случаев и содержались на казенный счет, хотя, наконец, многие из них были недолговечны, но все же первый шаг был сделан — Россия стала учиться у Запада, подражать Западу, пользоваться западными мастерами и при их помощи создавать у себя новые отрасли производства — шелковое, стеклянное, бумажное, расширять ранее существовавшие — суконное, металлургическое, пушечное. С появлением Петра все эти зачатки могли получить надлежащее развитие.

Комментарии и пинги к записи запрещены.

Комментарии закрыты.