Обрабатывающая промышленность в древний период

.

Известный историк и археолог В. Б. Антонович указывает на то, что в славянских курганах уже древнейшей языческой эпохи мы находим наряду с предметами, свидетельствующими о занятии земледелием, скотоводством и рыбным промыслом, также разнообразные изделия обрабатывающей промышленности. Остатки тканей и пряслицы из красного шифера указывают на ткацкое производство, железные ножи, ключи и гвозди, как и найденный в одной из древлянских могил кузнечный молот, — на кузнечные работы; к гончарному промыслу относятся глиняные сосуды различных форм; к древообделочному — деревянные ведра, окованные железными дужками. Там же находим плотнические работы в виде могильных срубов, надмогильных настроек. Оружие состоит из шлема, кольчуги, топора, копья, меча или сабли, лука и стрел с железными наконечниками. Наконец, встречается много украшений, в особенности из серебра, большей частью низкопробного, — серьги, браслеты, кольца, бусы, последние также из сердолика или стекла.


После принятия христианства «прежние украшения получают более изящную форму и появляются новые их формы, заимствованные из иноземного искусства, в большинстве случаев византийского или восточного. Вооружение остается прежнее, и типы его почти совсем не изменяются. То же самое можно сказать о промыслах и занятиях, хотя произведения их, сохраняя основной характер, совершенствуются… Сверх того являются многочисленные экземпляры предметов христианского культа» (кресты, тельники, иконы){633}.
Курганный инвентарь дает нам представление о жизни древних славян, о тех предметах, которыми пользовались они, преимущественно высшие классы, князья и их дружина. Но для выяснения условий производства в эту эпоху раскопок еще недостаточно. Прежде всего мы не знаем, были ли найденные в курганах предметы и какие именно из них туземного или же, наоборот, иностранного происхождения. По поводу украшений указывалось на последнее обстоятельство. Восточное и в особенности византийское влияние настолько значительно, что возникает предположение, что эти предметы импортированы к славянам. Но и в других случаях вопрос этот остается во всяком случае открытым; с уверенностью утверждать, что те или другие предметы изготовлены на месте, можно лишь в отдельных случаях.
Но чего уже совсем мы не можем установить на основании курганных раскопок, это формы промышленности, существовавшей в это время. Если даже допустить, что те или другие предметы, встречающиеся в значительном количестве, производились самими местными людьми, например предположить, что гвозди, скобки, оковки ведер, топоры, ножи, щипцы, молотки изготовлялись собственными кузнецами, то совершенно недоказанным было бы утверждение, что они вырабатывались ремесленниками, т.е. на продажу. Одного лишь соображения, например, что «по свойству самой работы керамические изделия не могли быть предметом, удобным для производства в каждом отдельном хозяйстве» и, следовательно, поступали в хозяйство путем обмена, еще недостаточно для обоснования наличности производства для сбыта. У первобытных народов мы находим обжигание посуды, промысел весьма распространенный, сплошь и рядом в форме работы для надобностей собственного хозяйства, и лишь с течением времени часть посуды выносится на местный рынок для продажи.
Достигнута ли была здесь уже эта ступень, мы не знаем. Если обилие черепков в том или другом районе указывает на присутствие горшечной мастерской, то о характере этой мастерской и форме промышленности оно свидетельствует столь же мало, как большое количество остатков других мастерских, обнаруженных в 1907—1909 гг. в Киеве при раскопках в усадьбах Десятинной церкви. Одни из них служили для приготовления изделий из мрамора, шифера и других пород камня, иные для обжигания посуды, третьи для выделки эмалевых изразцов, которыми украшалась Десятинная церковь. «Существовали здесь мастерские для выделки предметов из стекла — сосудов и особенно витых браслетов. Особенно многочисленны были мастерские ювелирные, на что указывают во множестве находимые формочки для отливки крестов, серег, колец, браслетов, бус и т.д.»{634}.
Но не следует забывать, что понятие мастерской еще вовсе не равнозначно производству для сбыта и мастерская не должна быть обязательно ремесленной, хотя мы обычно соединяем ее с этим прилагательным. Вполне возможны и действительно существовали, и в эту эпоху, и впоследствии в крупных хозяйствах — княжеских, монастырских, — мастерские, работающие исключительно для надобностей этого хозяйства, но отнюдь не для посторонних лиц.
Таким образом, для выяснения вопроса о том, какие существовали отрасли промышленности даже в древнейшую эпоху — для времени позже X ст. клады уже отсутствуют, — насколько они были развиты, какие на Руси изготовлялись предметы и каковы были формы производства, необходимо обратиться к писаным источникам и исходить из них; курганные раскопки могут явиться лишь дополнением к ним для наиболее раннего периода.
Наиболее ранней формой промышленности является производство изделий для надобностей собственного хозяйства, для удовлетворения его потребностей. Это может быть мелкое хозяйство, например крестьянское, которое таким путем заботится
О нуждах своих членов, используя рабочую силу семьи. Но та же форма мыслима вполне и в области крупного хозяйства, на пример княжеского и боярского, в пределах которого челядь, позже крестьяне, изготовляют необходимые промышленные изделия: одежду, утварь, оружие. Такую же форму может, наконец, приобретать и работа монахов как на нужды самой братии (одежда, обувь), так и на потребности монастыря, на его по стройку и украшение, на богослужебные цели.
Но, конечно, в последнем случае в особенности хозяйство легко выходит при удовлетворении своих потребностей за эти пределы, обращаясь к внешнему миру. Оно пользуется, например, покупными украшениями или предметами богослужения, доставляемыми торговлей, что было уже весьма рано, или изделиями, заказанными у вольных мастеров. С другой стороны, и лица, входящие в состав таких обширных хозяйств, например монастырская братья, могут производить работу и не только для нужд монастыря, но и по заказу мирян. И в том и в другом случае возникает ремесло, но обычно в зачаточной форме, при которой заказчик снабжает мастера, выполняющего работы, нужным ему сырьем. Последний, следовательно, лишь присоединяет собственный труд, и притом по указанию потребителя, который, таким образом, по-прежнему руководит самим процессом производства.
Это ремесло в своей первоначальной форме может выполняться либо на дому у самого мастера, либо в помещении заказчика, потребителя. В первом случае все сводится нередко к тому, что, например, мельник или кузнец предоставляет потребителю пользование своими приспособлениями, так что, в сущности, никакого ремесла здесь нет — работу выполняет сам же потребитель. Остается прежняя форма производства для собственных надобностей, но только отчасти в пределах чужого хозяйства, пользуясь принадлежащими ему инструментами. Во втором случае, когда работа совершается на дому у потребителя, производитель втягивается в хозяйство последнего, выполняет указанные ему задания не только из полученного от потребителя сырья, но нередко и при помощи орудий и приспособлений, принадлежащих последнему. Но и в этом случае получается тесная связь между заказчиком-потребителем и мастером, и тут производство еще не вполне выделилось из домашнего хозяйства, частью входит в состав последнего.
Самостоятельным производство становится только тогда, когда изделия вырабатываются из материала, принадлежащего производителю, когда, следовательно, весь процесс находится в его руках, им направляется, совершается сообразно его собственному пониманию, а не по указанию других лиц. В этом случае получается ремесло в полном смысле этого слова, но значение оно приобретает лишь тогда, когда такое производство для сбыта становится чем-то постоянным, является профессией данного лица, главным источником его заработка. В ранние эпохи хозяйственной жизни мы находим, правда, указания и на существование такого рода работ, производимых из собственного материала, для рынка, но они обычно составляют явление случайное, едва выходящее за пределы домашнего хозяйства. Работы эти совершаются в дополнение к сельскому хозяйству или добывающим промыслам, совершаются в тесной связи с выделкой тех же предметов для собственных потребностей. Сбыт их на сторону имеет место лишь при наличии избытков, не нужных для хозяйства; только такие излишки, составляющие лишь небольшую часть изготовленного, попадают на рынок. При таких условиях говорить о наличности ремесла едва ли еще возможно. Это только первые шаги по направлению к нему, из которых при благоприятных условиях, в особенности при усилении спроса на данного рода изделия со стороны других хозяйств, может постепенно выработаться ремесло в полном смысле слова.
В своем развитом виде ремесло предполагает оседлый, городской характер. Но оседлость устанавливается лишь постепенно; подобно земледелию, скотоводству и прочим промыслам, и ремесло, в особенности в зачаточных своих формах, отличается кочевым характером. Там, где мастер работает по заказу потребителя, он сплошь и рядом переходит из одного места в другое, из одного хозяйства в другое, выполняя каждый раз указываемое ему задание. Возникают отхожие промыслы строительные — каменщиков, плотников, маляров, но и отхожие промыслы бочаров, кузнецов, котельников, даже портных. Это все еще зачатки чисто ремесленной деятельности, ибо они еще находятся в тесной связи с хозяйством потребителя-заказчика, как и не отделились вполне от сельского хозяйства и иных производимых для собственных нужд работ.
В пределах собственного хозяйства производится прежде всего в ранние эпохи одежда из льна и шерсти, составляя главным образом занятие женщин. Это подтверждается и данными, сообщаемыми в наших источниках, — в летописях, в житиях святых и т.д. мы встречаем сборы с населения льном и изделиями из него, платками, полотенцами, скатертями, неводами. По грамоте 1150 г., подать в Торопце выражается в полавочнике (большое полотенце), двух скатертях, трех убрусах и т.д. Монастырские крестьяне прядут полученный ими лен: «а лень дает игумен в села и они прядут, сети и дели неводные наряжают». О Февронии Муромской в житии ее читаем: «Юноша вниде в храмину и узре видение чудно, — седяше бо едина девица и ткаше красна, пред нею же заяц скача». «Книягиня Василиса нача жити в монастыре… тружаяся рукодельем». Но выделкой одежды занимались не только в женских, но и в мужских монастырях. Киево-Печерские иноки сами пряли лен, «платна делая», а старец Феодосии ночью «седяше, прядый волну для одежды», а «одежда бе свита власяна остра на теле его». Преподобный Сергий «обувь же и порты крояше и шьяше». В Белозерском монастыре «умеющие рукоделие делающе и в казну отношаху, одеяния и прочая, яже к телесной потребе». По-видимому, об одном из таких «умеющий» идет речь в рассказе, где фигурирует черноризец, приносящий показать настоятелю Феодосию изготовленную им одежду, «иже бе своими руками работая стяжал имения мало, бе бо портной швець».
Была и известная связь монастырей с рынком. С одной стороны, в описании Кирилла Белозерского передается, что он «единого лета посылаше купити, еже к телесной потребе братиям, рекше одежду и обущу, масло же и прочая», следовательно, закупалась одежда, обувь, масло (вероятно, для богослужения). С другой стороны (в XI ст.), иноки Печерского монастыря «копытца (чулки) плетяще и клобуки и ина ручная дела строяща и тако носяще в город продаяти и тем жито купяху» — свои изделия обменивали, следовательно, на хлеб. Но мы не знаем, насколько значительными являлись такие сношения с рынком. Исходя из приведенных случаев выделки одежды в монастырях для собственных надобностей, мы можем скорее предполагать, что приобретение ее извне составляло явление редкое и точно так же лишь избытки изделий иноков поступали в продажу, но постоянной работы на продажу еще не было.
Обуви кожаной население не носило, одевались в лапти: болгары «суть вси в сапозех — пойдеве искать лапотник»{635}. Но кожа нужна была для щитов и колчанов, для сбруи и поясов; богатые люди надевали и кожаные черевики или чоботы. Отсюда выделка кож. О Яне Усмошвеце отец его рассказывает Владимиру: «Единою бо ми и сварящю (варить) и оному мьнющю (мять) усние (кожи) разгневався на мя преторже череви руками». Он занимался, следовательно, дублением кож (усние) и выделкой обуви (череви). В предании о посещении апостостолом Андреем Новгородской земли сообщается, что там обливаются в бане «квасом уснияным», т.е. квасом, в котором отмачиваются кожи и овчины. На существование кожевенного промысла указывают и такие факты, как то, что в битве со шведами в 1240 г. был убит «Дрочило Незбылова сын кожевника», а при взимании податей в качестве единицы обложения наряду с сохой (известным пространством земли) и лавкой фигурирует и кожевный чан, который при обложении приравнивается к сохе: «С сохи по гривне по новой, да писцу с сохи мортка… да тщан кожевничий за соху, лавка за соху».
Но о форме промышленности в этих случаях ничего не знаем. Быть может, выделка кож производилась уже и в качестве промысла, раз кожевенный чан является самостоятельным объектом обложения и оценивается наравне с сохой. Среди мастеров, призываемых князем Даниилом при основании г. Холма (1259 г.), русских и иностранных, встречаются «седелници» и «тулници»{636}, т.е. выделывающие седла и колчаны (кожаные) для стрел, но это могли быть и бродячие люди. О башмачниках речи нет, в монастырях башмаки изготовлялись иноками, их выделывал, например, преподобный Сергий.
Изготовлялись и богатые одежды, шитые золотом и шелками, — этой работой, по-видимому, занимались княгини и монахини. Феврония Муромская скончалась «единого святого раз еще не дошив, лице же нашив, преста, и вотькьне иглу, и приверьте нитью». Сохранились вышивки на шелку дочери Василия Темного Анны. В завещаниях княжеских встречается пояс новгородский, пояс Шишкина дела, пояс Макарова дела; так что были и русские мастера, выделывавшие украшения. Но большая часть золотых и серебряных изделий, дорогих тканей, нарядов и украшений одежд перешли в Россию от иностранцев или обработаны были нерусскими мастерами, как показывают сами названия (пояс фрязьский, пояс царевский-ханский){637}. Известны были шелковые материи — атлас, штоф, тафта, градетур. Все это были иностранные изделия, притом предназначенные не столько для нарядов, сколько для церковных облачений, частью сохранившихся до нашего времени: облачение преподобного Никиты новгородского штофное, пояс гарусный-тканный, шапка градетуровая, опушенная горностаем, мантия архиепископа Иоанна из атласа и бархата; одеяние преподобного Варлаама из атласа, шитое золотом и украшенное жемчугом.
Однако это все роскошь церковная, о большом количестве предметов роскоши у частных лиц она отнюдь не свидетельствует. Напротив, «самые завещания, подробно означающие пояса, бляхи и мелкие украшения наравне с поземельными владениями и городами, дают знать о редкости нарядов и украшений… Точно так же удивление летописцев при описании украшенных одежд и разных мелочных вещей приводит к мысли, что украшения были редки, так что древнему русскому человеку казалось все это подобным чуду, «хитростью измечтаною»«{638}.
Еще более велика была роль иностранцев в постройке и украшении церквей, с той только разницей, что материи шелковые и шитые золотом, как и иные наряды, привозились к нам в готовом виде, тогда как здесь иностранцы появляются сами. В особенности это бродячие греческие мастера, строители, живописцы, выделыватели церковных украшений. Впрочем, последние особенно церковную утварь вывозили из Корсуни; еще Владимир похитил там церковную утварь, книги, кресты, как и «две капищи медяны и четыре кони медяны» (две человеческие статуи и четверню бронзовых коней). И впоследствии предметы, необходимые для киевских храмов, забирали из корсунских церквей. Для построения храма Успения Владимир вызвал византийских мастеров: «Послав привезе мастеры от грек». Примеру Владимира следовали и другие князья. «По свидетельству летописей и других литературных памятников, как Киево-Печерский патерик, жития русских святых, древние церкви были построены греческими мастерами и греческие же художники их расписывали. Так, известны сведения о Десятиной церкви, Софийском соборе в Киеве и церкви Киево-Печерского монастыря, церкви Богоматери в Новгороде, Софийском соборе там же… Киево-Печерский Патерик передает легенду о чудесном прибытии византийских художников в Киев для росписи Печерского монастыря. В 1045 г. князь Владимир Ярославич начал строить каменную церковь св. Софии в Новгороде: «И устроив церковь приведоша иконных писцов из Царяграда… А писали Спасова образа годишнее время и более»{639}.
Вскоре появляются, впрочем, и церкви, построенные русскими мастерами, — церквей ведь строилось огромное количество. Строили наши мастера каменные церкви быстро «Нацяша делати месяца майя в 21, а концяша месяца июля в 31», «создана бысть церкви… единого лета»), но зато и долговечностью они не отличались, многие церкви вскоре рушились. В 1105 г. рухнула церковь св. Андрея, в 1123 г. переяславский Михайловский собор, в конце XII ст. Богородицкая в Ростове и другая Богородицкая в Суздале. То же случилось в 1230 г. с церковью в Переяславле-Русском, в 1380 г. в Коломне{640}.
Других каменных построек долго совсем не было. Какой редкостью являлись как они, так и мастера, их сооружавшие, видно из слов летописца по поводу попытки Рюрика Ростиславовича в 1190 г. заложить каменную стену под церковью св. Михаила у Днепра; до него даже не дерзали помыслить об этом «О ней же мнози не дерзнуша помыслити от древних»). Он же, «имея любовь не сыту о зданьих», раздобыл — это ему ставится в особую заслугу — и сведущего мастера «Изобрете 6о подобна делу и художника во своих си приятелях… и приставника створи богоизволену делу и мастера не простастенны… ни откого же помощи требуя»).
Только с XIV ст. появляются каменные стены, к концу этого века находим и каменные здания архиерейские и монастырские, тогда как частные здания даже в таких богатых городах, как Новгород и Псков, были по-прежнему деревянные и только частные лица по своей инициативе сооружали каменные церкви.
Эти деревянные здания первоначально строили люди сами для себя, как это делали, например, подвижники, возводившие для себя кельи. Авраамий пришел к Ростову и поставил колибицу (от греч. колиба — келья), а Александр Свирский «возградив себе хлевину малую… древа посекая и нивы творя понужаяся сам». Позже обращаются уже к плотникам, но плотничьим ремеслом занимались и непрофессионалы. За такую работу берется и преподобный Сергий, когда старец, «иже хотяте сенци делати», заявляет ему: «Жду плотника, а уже все приготовано». Сергий предлагает ему: «Аз сотворю, якоже хощещи, мзду возму у тебя». В других случаях обращаются к древоделам. Так строится церковь в Белоозере: «Понеже место оно долече человеческих жилищ отстояша и древоделникам же позвани бывше приидоша и тако церковь поставлена бысть». В Вышегороде Ярослав «повеле древоделам, да приготовят древа на согражение церкви, бе бо уже время зимно». А Изяслав обращается даже к помощи артели древоделов: «Призава старейшину древоделям повеле ему церковь воградити… Старейшина ту абие собра вся сущая под ним древоделя».
Но подобно тому, как «рубить» города составляло повинность населения, так же как и строить засеки, так крестьяне обязаны были содержать церковь и отбывать плотничьи работы для монастыря, нередко и для князя: «Большим людем из монастырских сел церковь наряжати, монастырь и двор тынити», по ярлыку хана Узбека 1313 г., освобождаются лишь от работ на татар: «А что будут церковные люди-ремесленници… или писцы или каменные здатели (строители) или древяные». На нужды же церкви и монастыря, как и вообще церковного помостья эти каменщики и плотники, по-видимому, обязаны работать. Но из этого освобождения их от работы на хана можно также заключить, что эти мастера были редки и ими весьма дорожили.
Таким образом, мы находим, с одной стороны, строительную деятельность крестьян в виде повинности, а с другой — те же работы в качестве промысла, быть может отхожего. В Новгороде встречается Плотинский конец, как и Дубянцкая улица (выделывателей лубяных — деревянных и мочальных изделий), и к новгородцам киевляне обращаются: «А вы плотницы суще, а приставим вы хоромы рубити наших»{641}. И в Псковской судной грамоте (1396—1467) идет речь о найме плотника на известный срок либо на определенную работу: «А которой мастер плотник или наймит, отстоит свой оурок и плотник или наймит… свое дело отделает»{642}.
В Новгороде в XIII ст. мы находим специальных мастеров для починки стенобитных орудий «изыскаша мастеры порочный»), а в Киеве встречается гробовщик (или выделыватель крестов деревянных), который (в 1092 г.) во время сильного мора заявлял, что продал корсты, т.е. гробы (по другому варианту: кресты) «от Филиппова дня до Мясопуста 7 тысяч»{643}. В Холм призываются мастера «лучницы» (выделыватели луков){644}. Напротив, домашняя утварь, надо думать, производилась лишь в пределах собственного хозяйства. Мебели было, по-видимому, вообще немного — одр означает и кровать, и постель, стол являлся одновременно и скамьей. Феодосии спал, «седяше на столе»; Петр (1152 г.) сидел на нем: «И поставиша Петрови столец и седе»{645}. В Киево-Печерской лавре, впрочем, имелись столы и скамьи, они были разбиты во время землетрясения в 1230 г. «Все то потре каменье дробное, сверху падая, и столы и скамьи»){646}.
В монастырях изготовлялись для собственных надобностей свечи (преподобный Сергий «кутию сам варяше и свечи скате»). До XVII ст. стекла приготовлять не умели, и вместо него употреблялась для окон слюда, только в церквах находим уже раньше привозные стекла (в холмской церкви в 1259 г. «окна 3 украшена стеклы римьскими»). Больше производилось глиняной посуды. За 992 г. имеется известие о горнцах (кувшинах), привезенных в Новгород для продажи, и там же встречается конец Гончарный.
Как мы видели, среди курганных раскопок встречается много металлических вещей — как оружия, так и различной домашней утвари. Однако далеко не все они были, по-видимому, собственного производства; много доставлялось из других стран. Посетивший славян арабский писатель Ибн-Фоцлан указывает на то, что мечи у руссов были работы европейской. И в памятниках упоминаются сулици (копья) ляцкие, шеломы латинские, колчары (кинжалы) фряжские. Грянули шеломы немецкие, байданы (латы) бесерменские, колчары фряжеские, корды лятцкие, читаем в описании Мамаева побоища. Привозилось оружие с Запада и от греков (при Изяславе в 1151 г.) и от шведов (Биргер II вследствие столкновения с новгородцами запрещал вывоз его чрез Балтийское море). Но оружие шло и с Восгока; об этом свидетельствуют копия аравитские, шеломы оварские, такие названия, как колантыри (броня), байданы (латы), кончары (кинжалы — ханджары), сабли, чичаки (шишаки). Воины Даниила Галицкого были вооружены оружием татарским.
Мало того, сами мастера, выделывавшие на Руси оружие, были, по словам летописи, «иноязычникн». Когда Даниил Га-лицкий (в 1259 г.) основал г. Холм и стал созывать туда «нача призывати») мастеров, главным образом оружейников, то «прихожае Немцы и Русь, иноязычники и Ляхы; идяху день и во день, и уноты и мастере всяции бежаху из Татар, седельници, и лучницы (выделыватели луков), и тулници (производители колчанов), и кузнице железу и меди и сребру; и бе жизнь и наполниша дворы, окрест града поле и села».
Но наряду с привозным оружием и с иностранными кузнецами были и местные. Феодосии отправляется к «единому от кузнец» и заказывает ему вериги, а в Киеве имелись Кузнечные ворота, у которых, несомненно, жили кузнецы. Если такого рода названия, встречаемые во всевозможных городах Запада и Востока в ранние эпохи, всегда свидетельствуют о поселениях определенной группы мастеров — они селились совместно, — от которой древняя часть города (улица, конец, слобода, ворота) получила свое название, то именно кузнечный промысел является наиболее ранним везде и повсюду, появляется уже тогда, когда других видов ремесла, т.е. производства, работающего на продажу, еще не было. Конечно, кузнецами могли быть и иностранцы, промысел мог иметь кочевой характер, и изделия могли производиться из материала заказчика. Но во всяком случае, мы имеем основания предполагать, что раз существовали, как мы видели, зачатки других ремесел, то производство кузнечных работ, а среди них в первую голову выделка оружия, успело так или иначе выделиться из домашнего хозяйства.
Если преподобный Нестор сам делает заступ для того, чтобы выкопать могилу Феодосию, а не обращается для этой цели к кузнецу, то лица, нуждавшиеся в оружии, в особенности князья, надо думать, поступали иначе. Сами они не в состоянии были вырабатывать его, да и для челяди это являлось слишком сложным занятием, требовавшим ввиду трудности работы по металлу известной подготовки. Мы ведь читаем об убитых новгородцах — Гавриле Щитнике, Якове Гвоздочнике, Онтоне Котельнике; «загорелось от Ондреа до медяника»; «Федора Басенка хотели убити шилники». Но в Новгороде мы встречаем и мастеров, обрабатывающих благородные металлы, — серебряников: «убиша Нежилу серебрянника», «убиша Страшка серебриника весця», «выведе Сокира посадник ливца и весца серебряного Федора Жеребца на вече».
В той же Новгородской области мы находим кузнечный промысел не только в городах, но даже в деревнях. Здесь подтверждается ранее появление этого ремесла, в то время когда другие занятия еще входили в состав домашнего хозяйства. Как видно из писцовых книг, «крестьянки приготовляли из льна и конопли пряжу, разного рода холст (усчину, попонный холст), полотна, а из них делали все принадлежности белья, убрусы и утиральники… Крестьянин сам строил свое жилье и все его принадлежности, заготовлял все свои необходимые земледельческие орудия, прибегая к посторонней помощи только в крайне редких случаях». Но помощь кузнеца была ему необходима. «Отдельными единицами кузнецы встречаются во всех краях Новгородской земли… В некоторых монастырях, однако, они встречались не только в особенно большом количестве, но и возвышались на степень чистых ремесленников, совсем пренебрегавших земледелием» «Деревня Соминица двор Ивашко, двор Ульянко, двор Данилко, двор Олферко, кузнецы, не пашут»). Местности эти были, однако, не славянские, а финские. Но между кузнецами встречаются одинаково часто и настоящие русские или по крайней мере вполне обрусевшие финны. Изделия их — «топор, коса, сошник, да вдобавок к тому еще какая-либо сковорода рукоятная». В писцовых книгах читаем: «А нового доходу сковорода рукоятная да топор» (с кузнецов), «а нового доходу 28 сошников», «а старого доходу 20 кос»{647}.
Таким образом, кузнечный промысел рано появляется в качестве самостоятельного ремесла и притом даже в деревне, промысел пришлый, иноземный, но постепенно распространяющийся и среди местного населения. Роль этих чужих мастеров и влияние их на развитие промыслов была весьма велика. «Коль скоро только дело заходило за пределы обыкновенного житейского уровня, так тотчас же являлась неотступная потребность в чужом пособии». Это выражалось не только в том, что медные двери Софийского собора пришлось привезти далеко из-за моря, они представляли работу немецких мастеров, но и в том, что для отлития колокола, казавшегося новгородцам большим, но весившего на самом деле не более ста пудов, владыка Новгородский Василий (в XIV ст.) должен был искать мастера в Москве, а когда нужно было «покрыть храм св. Троицы свинчатыми досками, псковичи не нашли ни у себя, ни в Новгороде мастера, который бы умел отливать требуемые доски, а принуждены были обратиться за ним в Москву к митрополиту Фотию»{648}.
Получаются, таким образом, и здесь кочующие мастера, переходящие из Москвы в Новгород, Псков и другие города для выполнения различных работ. Это напоминает нам однородные факты из жизни Западной Европы в раннее Средневековье.
Так, например, аббат Уармутский обращается к архиепископу Луллу Майнцкому с просьбой о присылке ему стекольщика для выделки сосудов, если же в пределах его епархии такого не окажется, то просит его выхлопотать ему мастера у кого-либо другого, ибо «у нас нет сведущих людей в этой области». Карл Великий посылает людей, необходимых для постройки церкви, — работников по дереву и камню, стеклу и мрамору, а Людовик Благочестивый отдает своего кузнеца архиепископу Реймскому{649}.
Общий вывод получается тот, что хотя преобладающим следует рассматривать в эту эпоху производство промышленных изделий для надобностей собственного хозяйства, княжеского, монастырского, боярского, крестьянского, но отчасти оно уже выходило за пределы потребляющего хозяйства. Наряду с пользованием иноземными товарами привлекаются и иноземные мастера, как и мастера из других областей Русской земли, трудом которых, главным образом по заказу потребителя и из его материала, восполняется недостаток в некоторых предметах. Отчасти обнаруживаются избытки в монастырском хозяйстве, которые первоначально, вероятно, лишь в виде случайного явления поступают на соседний рынок. Зачатки ремесел в особенности появляются в Новгородской области, именно в городах, где наряду с населением, занимающимся сельским хозяйством, мы находим и различные виды ремесел, отчасти даже отделившиеся от земледелия; к концу этого периода, по-видимому, рядом с Новгородом выделяется и Москва, в противоположность другим областям, почти не знающим производства для рынка. Однако в эпоху XIII-XV ст. Западная Европа успела уйти уже дальше. Стоит только вспомнить, насколько было развито городское ремесло в крупных центрах Западной Европы, насколько широко была проведена там специализация, как организованы были ремесла в цехи и как велико было число последних, наконец, какую роль ремесло играло в средневековом хозяйстве, чтобы понять, что в промышленном отношении в те времена существовало расстояние между Западом и Россией. Тем не менее развитие в том же направлении обнаруживается и у нас, и мы стараемся в эту эпоху идти по стопам Запада.

Комментарии и пинги к записи запрещены.

Комментарии закрыты.